Его мысли сворачиваются штопором. Он держал в руках револьвер – очень давно, когда еще жил в интернате. Вернее, когда постоянно сбегал оттуда; теперь он давно живет как самый обычный человек и с оружием больше дела не имеет. Он думает: никто не станет держать в бардачке пистолет, если у него нет точного плана. Он думает о планах, которые могли быть у Эдди, о веских причинах, которые подтолкнули его спрятать тут «Глок». Думает о словах, которые тот только что произнес: «Ты и так уже много сделал». Он смотрит на мальчика, который продолжает свою монотонную работу. «Извини, – думает Джона, – в этой машине нет ни монет, ни сэндвича, ни теплого шарфа, ничего для тебя, ни малейшей надежды, только мощный пистолет. И он заряжен».

Он будто во сне, в полудреме – из-за холода, а возможно, из-за этого ребенка. Потребовалась минута, чтобы он наконец очнулся и услышал, как позади сигналят другие машины.

Он убирает пистолет в карман куртки, захлопывает бардачок, жестом велит мальчику отойти. Трогается с места.

Лени

Она заканчивает приводить себя в порядок. После отборочного тура Лени почувствовала, что прядь на виске выбилась из прически. Закрыв глаза, она на мгновение снова ощущает прикосновение пальцев Норы, скользящих по ее голове, закручивающих волосы в пучок, закрепляющих его – не слишком высоко, не слишком низко. Она снова чувствует, как губы матери касаются ее щеки – осторожный поцелуй, чтобы не испортить макияж. Отсутствующая мать заполняет собой всю раздевалку. Ее нежный взгляд, когда она закрывала дверь, уходя на трибуны, полная поддержки улыбка.

Лени убирает в сумку расческу и косметичку – все, что у нее осталось от прошлого: спортивная сумка и принадлежности, спортивный костюм, который она взяла с собой в тот день, куртка, чудом оставшаяся в клубе, и телефон Норы. Она не расстается с ним ни на минуту, регулярно заряжает, иногда включает на секунду, чтобы увидеть на экране фото, которое отец сделал в их саду. Мать обожала эту фотографию – луч света, золотая трещина в грозовом небе падает на них, окружая божественным сиянием. Она прекрасно помнит тот день, ей, наверное, было двенадцать, как только они сфотографировались, началась гроза, загрохотал гром, они побежали в дом, спасаясь от дождя, и Лени бросилась в объятия Эдди. А Нора смеялась: «Чего ты боишься? Мы в безопасности!»

В мотеле она чуть не рассказала отцу обо всем. Когда увидела, что он доверяет ей. Он говорил с ней как со взрослой, о любви и о лжи. Но у него внезапно поднялась температура, и это оказалось временным спасением – отсрочило необходимость принимать тяжелое решение. Если она поймет, что должна открыть правду, придется рассказать обо всем – и о романе Норы и Джоны, и о том, в каком ее мать была отчаянии. Два удара ножом в его сердце, но ради чего? Правда не вернет маму, только усилит боль. Но если она ничего не скажет, ей придется одной нести этот груз. Невыносимо хранить тайну, о которой другому неизвестно, хотя она имеет к нему самое прямое отношение. Разве, отказываясь говорить правду, она сама не становится соучастницей преступления? Разве не она теперь обращается с отцом как с ребенком? Что она за дочь, если может молча смотреть на то, как зарождается его дружба с человеком, который – и она это знает! – предал его? Что она за дочь, если не может по-настоящему возненавидеть Джону?

Но она промолчала. Вот и прекрасно. Сейчас она понимает: вряд ли можно было выбрать худшее время, чтобы посеять хаос. Через несколько дней все изменится, они с отцом переедут в новую квартиру. Избавившись от неловкого соседства, она сможет как следует все обдумать.