И это до сих пор не дает ему покоя. Он пытается понять, что за огонь пылает в этом ребенке. Он уверен: чтобы прыгать, взлетать, крутиться так быстро и так высоко, нужно гореть изнутри. Нужно бросать вызов законам равновесия, смотреть в лицо опасности, не бояться разрывов и травм. В нем самом пылал этот огонь, когда в свои восемь или девять лет он принял приглашение шагнуть на ковер, – чтобы усмирить пламя, медленно тлевшее в его душе с тех пор, как он потерял родителей, пламя, взметнувшееся так высоко, когда умерла его приемная мать.

Но тогда перед ним неожиданно распахнулась дверь. Тренер из соседнего клуба пришел в приют, чтобы показать им незнакомый вид спорта. Джона уже был большим, сильным и полным ярости. Нескольких месяцев хватило, чтобы он начал выделяться на фоне остальных. Когда он добился первых успехов, тренер, опасаясь, как бы он не сбился с пути, объяснил ему: нужно строго следовать дисциплине, сопротивляться соблазнам и юношеским порывам. Он видел немало зазнавшихся подростков: настоящие бомбы, которые рано или поздно взрывались у него в руках, чаще всего – на пороге успеха. Но для Джоны это предупреждение было излишним. Он давно усвоил, к чему приводят такие виражи: к холодному полу, на котором ты находишь своих родителей – в отключке.

И даже если с этого холодного пола ты попадешь в объятия новой матери, и тебе снова станет тепло, и ты снова поверишь, что можно быть любимым, обрести семью, снова стать чьим-то ребенком, и пусть для нее это всего лишь работа – брать на воспитание детей, которые больше никому не нужны, детей, которых у нее были десятки, и каждого из них она любила, что бы там о ней ни говорили, – все равно рано или поздно пол под твоими ногами вновь станет ледяным, потому что приемной матери, чтобы стать такой хорошей приемной матерью, пришлось пожертвовать молодостью, энергией и здоровьем, и однажды она, едва дожив до пятидесяти семи лет, тоже упадет и больше не встанет. И тогда все погружается во тьму и в то же время вроде как проясняется. Открывается истина: ничто не вечно, все, что похоже на любовь, на тепло и безопасность, непременно исчезнет.

Джона усвоил урок. С тех пор он полагался только на себя. На себя и на адреналин, эндорфины и дофамин. Он отдал себя тамблингу полностью, без остатка. Спорт удержал его на плаву, превращая дрожь и боль в виртуозную акробатику: сначала он стал подающим надежды юниором в клубе рядом с приютом, затем вошел в элитную группу, получил чемпионский титул и наконец уже взрослым попал в этот город и стал тренером благодаря счастливому случаю, совпадению – мэр оказался бывшим спортсменом и с ностальгией вспоминал прошлое.

Мало кто способен понять Джону, многие шепчутся за его спиной: он, должно быть, совершенно не в себе, если ведет такую жизнь. Но в этом все дело: чтобы так выкладываться – превозмогая себя, превозмогая боль, от пяти до пятнадцати тренировок в неделю, – нужно либо все потерять, либо никогда ничего не иметь. Однако, насколько ему известно, в посыпанной тальком ладошке маленькой Лени, наоборот, зажато все, что обычно заставляет сдаться, то, что лишает воли: материальный комфорт, обеспеченное будущее, а главное, избыток любви. Особенно материнской. Ее мать совсем не похожа на других: на модно одетых и накрашенных женщин, которые привозят детей на занятия и бросают на Джону кокетливые взгляды. Он давно наблюдает за этой терпеливой женщиной, которая сама расшивает стразами и пайетками костюмы для всей команды, с нежностью поправляет прическу дочери и старается держаться в стороне и никого не отвлекать.