За выходами из колонии теперь велось постоянное наблюдение, но у него был его собственный ход — тщательно продуманный и искусно выполненный с помощью самых обычных инструментов. Эта дверь в иной мир принадлежала только ему и тем духам, с которыми он медитировал, но уж они-то не выдадут его.

Была ночь. Все с уважением относились к его сеансам медитации. Иногда они длились по несколько дней, и его благочестие неоднократно отмечалось. По окончанию сеанса он вернется к обычной жизни отдохнувшим и посвежевшим. Никому и в голову не придет, что вовсе не медитация над Милианским Циклом, а прекрасные прогулки в одиночестве по бодрящей, удивительной, уникальной и запрещенной планете Шираз, так поразительно влияли на него. Он гулял по своей планете Шираз, так он привык думать о ней.

По мере того, как вокруг него сгущалась темнота, он все сильнее жалел, что отказался взять с собой палатку. Хотя она и была не из слишком прочной ткани, палатка укрыла бы его на ночь, в то время как спальный мешок и дождевая накидка лишь частично оградят его от темноты.

В течение дня лес был полон звуков и красок. А теперь лишь неясные безмолвные тени крадучись пробирались. меж деревьев. Голоса совы, сверчков и лягушек, живших в ручье по соседству, были знакомыми и успокаивающими. Но шум перешептывающихся листьев, хлопанье крыльев невидимых птиц давали богатую пищу детскому воображению.

Он не собирался разжигать костер. Спальный мешок надежно укрывал его от прохлады ночи, бутерброды с тунцом не требовали подогрева, и тем не менее он торопливо собрал сухих сучьев и листьев и, сломав с десяток спичек, наконец-то развел костер. Облегчение, испытанное им при виде огня, трудно было описать словами.

Костер был слишком мал, чтобы испугать крупного зверя, но тени, представлявшие для него реальную угрозу, исчезли в темноте леса. Позади его небольшого лагеря протекал быстрый ручей, и Чад считал, что это хорошая защита от нападения сзади. Шум воды приятно успокаивал. Будучи защищенным костром и ручьем, он быстро забрался в спальный мешок и развернул шоколад. То, что он отложил бутерброд с тунцом, намеренно изменив обычный ход вещей, наполнило его душу чувством гордой независимости.

Луны не было видно, и он не знал радоваться этому или огорчаться. Удивительно яркие звезды напоминали сахар, рассыпанный на черном бархате. Постепенно его сморил сон.

Чада разбудил громкий всплеск воды. Он так резко подскочил в спальном мешке, что сбил дождевую накидку.

Щурясь от яркого света, он повернулся к ручью. Судя по звуку в воду упал осколок скалы. Никто — ни гризли, ни лось, — не пытался перебраться через ручей к его лагерю. Лишь круги разбегались по воде. Повернувшись к слабой струйкой дымящемуся костру, он вновь услышал какой-то непонятный звук. И опять Чад ничего не увидел, но решительно выбрался из спального мешка, одел джинсы и направился к ручью. Взобравшись на гранитный утес, он пристально вгляделся в воду. Быстрое течение вымыло здесь глубокую яму. Если бы вода не была такой холодной, это было бы отличное место для купания. Не задумываясь, он наклонился пониже и тут же с криком отпрянул назад. Через несколько секунд он вновь осторожно подобрался к краю утеса. Чтобы это ни было, но оно не пыталось выбраться из воды, а просто лежало на дне, бессмысленно дергая конечностями. Крошечные пузырьки воздуха цепочкой поднимались на поверхность воды. Существо показалось ему знакомым. Нет, оно было ему знакомым. Давным-давно, еще ребенком, он видел его. Это было то самое существо, думая о котором, он не мог заставить себя поверить в то, что это всего лишь плод его воображения, или еще нечто подобное.

— Что ты там делаешь? — изо всех сил закричал он, стараясь перекричать шум воды, но существо продолжало пускать пузыри.