Суеверный страх наполнил ее сердце. Она подумала о Падираме, об Анубисе, намечавшем будущих мертвецов среди спящих. А не указал ли пальцем бог-шакал и на нее? Она всегда чувствовала себя немного виноватой перед египетскими божествами и смутно опасалась, что те однажды рассердятся на нее из-за недостатка ее религиозной почтительности к ним. Она всмотрелась в глубину крипта, почти ожидая появления из тьмы страшного профиля бога мертвых. Непреодолимый ужас заставил ее выбежать на свет. От знойной духоты карьера перехватило дыхание. Падирам посмотрел на нее с глупой улыбкой.

— Ты бежишь в мои объятия? — хихикнул он. — Не надо было выходить из крипта, в тени нам было бы лучше.

— Понюхай вот это! — приказала Ануна, подавая ему тряпку. — Что ты об этом думаешь?

Рассекатель пожал плечами:

— Слишком тонко, почти ничего не чувствуется. Запах вмиг улетучится, мертвым он не подходит.

Ануна вырвала у него из рук материю и ушла, не сказав ни слова. Уже не в первый раз она убеждалась в существовании пропасти между своим обонянием и тем, как воспринимали запахи ее товарищи. Они «почти ничего» не чувствовали, тогда как ее буквально захлестывали запахи, рычащие в ней, как стая голодных гиен. Кто подсматривал за ней в крипте? И что означала эта надушенная тряпица?

Ночь она провела плохо. Было холодно, и ей никак не удавалось уснуть. Одеяла воняли верблюжьей шерстью, и лишь аромат, исходивший от лоскута материи, который она держала в руке, спасал ее от тошноты.

Не выдержав, она в темноте выскользнула из палатки. Часовые стояли на своем посту. Они разожгли огонь в жаровне, спасаясь от ночного холода. Ануна старалась остаться незамеченной. Она не хотела, чтобы ее присутствие в середине карьера было неправильно истолковано несущими службу солдатами. Ветер с пустыни принес ей облегчение и унес в бесконечность верблюжью вонь. Инстинктивно она взглянула на вход в крипт и вздрогнула. Кто-то стоял там и смотрел на нее. Нет, не солдат… Какой-то мужчина в одежде погонщика верблюдов, с лицом, полуприкрытым шарфом из плотной ткани на манер бедуинов. Он старался не выходить из темноты, защищавшей его от глаз часовых, и стоял неподвижно. На нем был тюрбан и широкая накидка из черной шерсти. Несмотря на расстояние, от него исходил все тот же аромат, перемешанный с запахами нечистоты. Ануна спросила себя: каким образом этот незнакомец, который, похоже, ценил приятные запахи, мог выносить вонь, исходившую от его одежды? Было здесь что-то недоступное ее пониманию.

Вдруг мужчина поднял руку, сделав ей знак, и отступил во мрак галереи. Девушка поняла, что он приглашает ее следовать за ним, но не решилась пойти и быстренько юркнула в палатку.

На следующий день, съев кусок хлеба и выпив немного теплого пива, такого густого, что его следовало бы профильтровать через кусок ткани, она задержалась в карьере, помогая своим товарищам в изготовлении первых саркофагов.

На самом же деле, мучимая любопытством, она старалась дождаться момента, когда уже не сможет противиться желанию войти в крипт.

Незадолго до полудня она перестала бороться с собой и направилась к галерее. Как она и предполагала, незнакомец ждал ее, сидя на краю ванны с натроном, в котором плавали трое юношей, чьи тела уже начали покрываться прозрачным панцирем из кристалликов соли.

— Я все думал, решишься ли ты, — проворчал, вставая, незнакомец.

Голос у него был гнусавый, малоприятный для уха. А вот глаза поверх шарфа, скрывающего нижнюю часть лица, были очень красивы.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила Ануна. — К чему все эти тайны?

— Ты узнаешь это, пройдя два или три испытания, которые я сейчас тебе предложу, — ответил мужчина.