Врач казался почти напуганным.

Панахемеб инстинктивно повернулся к бледному старику, дрожащему от холода посреди большого ложа из черного дерева. Человек этот уж точно не имел ничего общего с номархом. В нем не чувствовалось ни жестокости, ни властолюбия. Это был обычный старик, слабый, как ребенок.

«Он выжил, — подумал Панахемеб. — Вопрос теперь в том, сможет ли он выполнять свои обязанности».

Мысль о слабом, беззащитном, трясущемся Анахотепе понравилась ему. Его можно показать издали, заставить повторить свои слова.

«Я ничего не теряю, — возбужденно подумал он. — Кем бы он ни был, этот человек даст мне возможность еще больше обогатиться, потому что мне не придется опасаться его недоверчивости, хитрости, постоянной слежки. Я смогу управлять им по-своему, обращаться как с куклой из мягкой глины, и я, Панахемеб, стану настоящим номархом Сетеп-Абу».

— Так что же мне делать? — обеспокоено спросил врач.

— Поставь его на ноги, — приказал главный визирь. — С настоящего момента считай, что лечишь нашего номарха Анахотепа. Ну а того… мы похороним тайно, в никому не известной могиле. Никто не должен знать, что произошло. Просто фараон почувствовал недомогание, перетрудившись в гареме… Жизнь продолжается.

— Но как он будет править? — недоуменно пробормотал врач.

— Об этом я позабочусь, — сухо ответил Панахемеб. — Занимайся своим делом.

— Я ничего не помню, — жалобно стонал он, — но это еще не все. Вещи вокруг меня ничем не пахнут, а пища и вино безвкусны. Когда я кладу ладонь на какой-либо предмет, я едва чувствую его контуры. Тело мое словно оцепенело. Это доказывает, что я мертв. Вы вытащили меня из спокойного загробного мира, что-то сделали с моим телом, и боги наказывают меня за бегство с полей Иалу. Я стал неприкаянным покойником… Мне нечего делать среди вас…

В первый же день он захотел, чтобы осмотрели его нагое тело, поскольку был убежден, что он мумия, освободившаяся от своих повязок. Заметив шрамы от ударов ножом на животе и груди, он испустил крик ужаса, посчитав их следами вскрытия бальзамировщиков. Дворцовому врачу стоило немалых трудов уверить его, что это следы бывших покушений на его персону. Старик был недоверчив — черта характера, сближавшая его с Анахотепом.

Несмотря на все убеждения, он упрямо продолжал считать себя мумией, вынутой из саркофага. Он стучал по своему истощенному телу изуродованными подагрой пальцами и бормотал:

— Я полый, я это чувствую. Я пустой. У меня больше нет ничего внутри. Из меня все изъяли: мозг, внутренности. Потому-то я ничего не помню, потому-то не чувствую ни голода, ни жажды, ни вкуса, ни запаха. Я мертвец. А у мертвых нет ни воспоминаний, ни чувств. Где мои канопы? Что вы сделали с моими внутренностями?

Когда он начинал так говорить, по его властном тону в нем сразу можно было признать Анахотепа. Но это еще ничего не доказывало, потому что Томак превосходно подражал голосу своего номарха.

Панахемеб пытался объяснить ему его почетную роль в механизме власти, но старик затыкал себе уши.

— Это все для живых, — вопил он.