Когда старик догадался, что главный визирь Панахемеб уготовил ему место этого ненавидимого всеми преступника, он предпочел исчезнуть. К тому же у него не было жажды власти, стремления царствовать. Его тянуло к простым вещам, к обычной жизни.

И все же абсолютно не известно, кто он такой. Конечно, лучше бы ему быть Томаком, двойником фараона, — ведь этот крестьянин казался ему умиротворяюще простодушным, но в то же время его смущала подобная возможность, потому что ему не слишком нравилось быть простолюдином.

Такое противоречие глубоко его раздражало, поэтому он решил вообще об этом не думать. Как бы то ни было, он был мертвецом, и никто не мог его в этом переубедить. В мире для него не существовало ни запаха, ни вкуса. Пища превращалась во рту в золу, а руки не чувствовали разницы между кожей женщины и поверхностью деревянной палки. Он ощущал в себе пустоту. Время от времени он наклонялся вперед, уверенный, что так он услышит, как перекатываются внутри выпотрошенного туловища сердце и почки — единственные органы, оставляемые бальзамировщиками, ибо сердце и почки — основное в человеке, в них заключаются его сила и мужество. Поэтому-то боги в первую очередь проверяют их, до того как допустить покойников к полям Иалу.

Голова тоже была пустой, и, пытаясь нащупать какое-либо воспоминание, он находил в ней лишь смутные образы, значения которых не мог определить. Ясно было лишь, что эти обрывки воспоминаний могли принадлежать как Томаку, так и Анахотепу, поскольку оба они жили в течение тридцати лет практически одной жизнью. Разобраться в них он не старался. Да и к чему? Все это уже было не важно, раз он был мертв. «И все-таки, — нашептывал ему голос разума, — у Томака больше шансов попасть на поля Иалу, чем у Анахотепа, так что лучше уж быть простым крестьянином, нежели египетским принцем… Вдруг в час взвешивания деяний судьи Аменти бросят сердце Анахотепа адской собаке».

«Томак, Томак, — повторял он про себя. — Да, я Томак, ибо не чувствую в себе никакой злости. Мое сердце чисто, и я не желаю плохого окружающим меня людям».

Он и на самом деле стремился только к покою. Он хотел бы найти какую-нибудь могилу или саркофаг, где бы мог лечь и закрыть глаза, ожидая, когда все пойдет своим чередом и установится Маат — гармония Вселенной. Но он не знал, куда идти. От слуг во дворце он слышал, что есть одна долина, где мертвых хоронят в мастаба — склепах, вырубленных в склоне горы. Он смутно надеялся проскользнуть в один из них и вытянуться под саркофагом в погребальной камере. Он не знал, как отнесется к этому обитатель саркофага, но он попытается сжаться, чтобы стать как можно меньше, незаметнее, подобно одной из тех маленьких собачек, которых мумифицируют, чтобы иметь в дальнем путешествии верного друга.

Как ни странно, но одна молитва из Книги Мертвых сохранилась в его памяти. Он знал, что это ритуальное обращение к богам, произносимое жрецами, дабы те вернули память усопшему.

«Да вернется ко мне мое Имя в Потустороннем Храме. Да сохранится во мне память о моем имени среди огненных стен Низких Земель. Хотя бы на эту ночь, когда будут подсчитываться годы. Ибо обитаю я близ Великого Бога Запада. Все божества стоят за моей спиной, и всякий раз, проходя мимо одного из них, я смогу произносить мое Имя…»

Он надеялся спросить дорогу у прохожих… Увы! Улицы города странно опустели, таверны и пивные дома были наглухо закрыты. Одиноко бродил он по переплетениям улочек высохшим скелетом, вцепившись в палку, постукивание которой гулким эхом отражалось от глиняных фасадов.