— Все будет сделано, как пожелаешь, господин, — пробормотал Мене-Птах, кланяясь еще ниже.

Он так и не решился попросить у номарха разрешения обследовать его тело. Какой-то жрец не должен противоречить фараону. Раз Анахотеп решил, что он мертв, следовало смириться и исполнять его указания так, словно это было неопровержимым фактом.

«Да помогут мне боги, — думал верховный жрец, скрывая охвативший его страх, — если этот человек ошибается, его ждет ужасный конец».

Захоронения живых людей были редки. Они использовались как показательное наказание предателям-цареубийцам. В данном же случае это казалось настолько ужасным, что колебания жреца были вполне объяснимы. Если Анахотеп в действительности не был мертв, значит, он сам себя приговорил к мучительной смерти в закрытом саркофаге, словно крыса, пробравшаяся в кувшин и не имеющая возможности вылезти из него, поскольку горлышко заткнуто глиняной пробкой.

Пятясь, Мене-Птах удалился.

«Если б только он умер в ближайшие недели, — поймал он себя на обнадеживающей мысли. — Он так плохо выглядит… Если бы он скончался, можно было бы потянуть с приготовлениями, чтобы мумифицировать его тело подобающим образом… Тогда все было бы в порядке».

От этой мысли он немного приободрился. Томак уже две недели мок в своей натроновой ванне, но о смерти Анахотепа должно быть официально объявлено в ближайшие дни, когда Панахемеб уладит дела с престолонаследием. Вот тогда и начнется длительный обряд полета к Западу.

«Я наверняка погибну в чреве пирамиды, — подумала девушка, когда они вышли из города, — может быть, стоит начать наслаждаться жизнью, ведь мне осталось всего десять недель передышки перед похоронами Анахотепа».

Приняв это решение, она отдалась Нетубу, как только они вернулись в лагерь, не испытав при этом ни стыда, ни бесполезных сожалений.

На первый взгляд казалось, что между ними не было любви, но девушка знала, что не сможет долго сопротивляться желанию коснуться продубленной кожи главаря разбойников. Она рассуждала трезво и чистосердечно призналась себе, что ей захотелось коснуться щекой груди Нетуба еще в ту первую ночь, когда она увидела его в погребальном крипте заброшенного карьера, когда он хладнокровно прирезал беглецов-бальзамировщиков — Хоремеба, Падирама…

Вот так и охватила ее эта горячка, потребность, не поддающаяся разуму, которую невозможно контролировать. В конце концов она уступила вспыхнувшему в ней сладострастию, этому неутомимому голоду, который заставлял ее ложиться на обнаженное тело Нетуба, чтобы всей поверхностью своей кожи почувствовать крепость мышц грабителя. Он был ее бальзамом, ее лекарством. Он излечивал ее от объятий старых погонщиков верблюдов, избавлял от внутреннего отвращения к самой себе, от которого она уже отчаялась избавиться. Ей никак не удавалось насытиться им. Она обвивала его торс руками и сжимала, словно дерево, чтобы лучше почувствовать его крепость. Она видела в нем ожившую статую, одну из тех, что по утрам обмывали, умащивали и облачали жрецы. И все же она держала свое опьянение Нетубом Ашрой в тайне, не позволяя ему догадываться о том невероятном влечении, которое она к нему испытывала, потому что ни за что на свете не позволила бы ему иметь малейшую власть над ней.

Она скрывала от него свое наслаждение, закрыв рот и крепко сжав губы; а ей так хотелось кричать от счастья. Но она не собиралась давать ему повод гордиться одержанной над нею победой. Она желала быть с ним на равных, а не побежденной, которую в любой момент можно опрокинуть на соломенную циновку. Только не это.

Привыкнув общаться с проститутками, он, впрочем, не знал, что ей сказать, когда они разъединялись, и замыкался в мрачном недовольстве.