Решено было смешаться с толпой плакальщиц, вымазав лица илом и разорвав на себе одежды в знак траура. Громкие причитания отвлекут внимание солдат, которые с трудом их переносили.

День, которого все с нетерпением ждали, неуклонно приближался.

— Через два дня жрецы погрузят саркофаги на похоронное судно и спустятся по Нилу до пирамиды, — объявил однажды вечером Нетуб. — Там-то мы и будем их ожидать.

Тем же утром, на рассвете, он в строжайшей тайне приступил к обмотке тела Анахотепа, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что он занимается подменой трупов. Старик, на два месяца спрятанный в стенах храма, вытянулся на столе в очистительной часовне уабет и предоставил свое тощее тело опытным рукам бальзамировщиков. Его убеждение не поколебалось, он упорствовал в том, что мертв и уже готов к путешествию на Запад. Перспектива быть похороненным заживо не пугала его. Он лишь спешил поскорее вернуться к себе и выказывал явные признаки нетерпения, к которому примешивалось раздражение.

Мене-Птах более чем когда-либо был убежден, что видит перед собой Анахотепа собственной персоной. Если раньше у него и были сомнения, то десяти недель, проведенных со стариком, оказалось достаточно, чтобы их развеять. Правда, он не был до конца уверен в факте смерти потерявшего память номарха, однако, не имея возможности пойти против воли Анахотепа, с горечью в душе решил не противиться и отдаться на волю богов.

Не скрывая ужаса, он помог живой мумии лечь на дно саркофага. Все тело номарха было обмотано льняными полосками, так что свободными оставались только глаза. Вопреки обычаю, вставленные один в другой гробы и картонные прокладки не были расписаны. Так пожелал «живой» Анахотеп, не выносивший запаха красителей, используемых рисовальщиками. Мене-Птаха пугала эта девственная белизна. Стены гробницы также были голы, на них не описывались качества Анахотепа, не перечислялись его славные деяния. Подобная обнаженность граничила с ересью. Что же до богов-покровителей, то номарх пожелал, чтобы их высекли из грубого, опять же нераскрашенного камня.

— Можно было бы сделать рельефы на стенах, — осмелился возразить главный жрец. — В этом случае ты, господин, не будешь страдать от запаха краски, а вся история твоего царствования будет высечена в камне.

Анахотеп ни о чем не хотел слышать. Ни о раскрашивании, ни о скульптурах. Он упрямо желал быть похороненным в склепе без всяких украшений, словно его земное прошлое не имело для него никакого значения.

Страх не оставлял Мене-Птаха. Ему вдруг вспоминались ходившие по дворцу слухи об одном номархе, безумце, решившем воевать с самими богами, который для завоевания полей Иалу увел с собой целую армию молодых солдат, убитых и мумифицированных по его приказу. Были в истории Египта и другие фараоны-еретики, например, умственно отсталый Ахенатон, который имел наглость придумать нового бога! Но ни один жрец не мог похвастаться участием в подобном бесчестном поступке, и Мене-Птах начал опасаться, что если Анахотеп, едва ступив в загробный мир, внесет смятение в спокойное существование теней, на его голову неминуемо падет гнев богов, которым он верно служил много лет.

Что, если все это обернется против него? Коль уж Анахотеп уходил, безразличный к мнению о нем людей, то не с целью ли начать жизнь в потустороннем мире и вновь установить там царство тирании, прерванное на этом свете?

— Поскорее заканчивайте церемонию, — глухо проворчал вдруг старик из глубины своего саркофага, — я уже прошел через нее, раз я мертв. Судьи Аменти ждут меня. Боюсь, они потеряют терпение…

Мене-Птах поклонился. Два месяца он безропотно сносил капризы старика, никак не показывая своего раздражения. Пока останки Томака продолжали очищаться в натроновой ванне, Анахотепа поселили в комнате без окон.