— Ну, сыграйте, — с кривой усмешкой велел он.

Так мы разве против?

— начинаю я, одновременно делая знак Изе, после которого он начинает водить смычком по струнам.

Кажется, музыка заходит, потому что собравшиеся поглядывают на нас уже не настороженно, а с симпатией. За Розенбаумом следуют «Мальчики-налётчики» Звездинского, потом плавный переход к Кругу.

Из его репертуара, кстати, всё подряд не споёшь. Соловецкого лагеря ещё нет, а стало быть, и не появилась традиция накалывать на груди соборы. Поэтому «Золотые купола» не годятся. Зато «Заходите в мой дом» и «Владимирский централ» вполне. Правда, во Владимирском губернском изоляторе сейчас держат политических. Но среди уголовников немало бывших анархистов, эсеров и прочих разных, так что всё нормально.

Гвоздь программы, конечно же, становящаяся всё более знаменитой «Мурка». Ее любят и воры, и их «боевые подруги». Правда один подвыпивший уголовник, уперся в меня пьяным взглядом и спросил, с трудом ворочая языком.

— Ты откуда про Ростовские дела знаешь?

К счастью, его никто не слушал. Время от времени, нам подносят выпить. Тут, конечно, не то место, чтобы отказываться. Так что приходится принимать на грудь. Но мы с Изей стараемся только пригубливать, зато Владимиру Порфирьевичу, пожалуй, уже довольно.

Серёга, тоже нализался, но пока что исправно растягивает меха. Аккордеон по нынешним временам — редкость и я поглядываю на инструмент с нескрываемым вожделением, прикидывая, как и на что смогу выменять.

— Господин артист, — подкатывает ко мне во время перерыва пронырливый паренек. — Вас просят подойти.

Замолкнувшая было чуйка, закричала во весь голос — не ходи, но делать нечего. Не то место, чтобы кобениться. Идти пришлось в дальний конец дома. Стоило зайти, как за спиной лязгнул запор. Тут не отапливается, а потому в рубашке немного прохладно. Окон нет, а для освещения к одной из стен прикреплена керосинка. За столом из грубо обтесанных досок сидит какой-то человек в овчинной безрукавке мехом внутрь.

— Мое почтение!

— Здравствуй, мил человек, — поднял голову незнакомец и я едва не обмер от страха.

Мы с ним уже встречались. В Новосёловке. Правда, тогда он был одет с некоторым изяществом, и даже остальные бандиты называли его «Франт». Впрочем, теперь его облик мало соответствовал этой кличке. Побледнел, осунулся и одежда попроще. Во время боя куда-то исчез, но я почему-то был уверен, что погиб, или, на худой конец, схвачен приданными Спасовской милиции чоновцами. А вот, поди ж ты…

— Вижу, — осклабился бандит. — Узнал!

— Такое разве забудешь.

— Это, да, — вроде как сочувственно покачал головой тот, но тут же сбросил маску показного дружелюбия и вперил полный ненависти взгляд. — Молись, краснопузый!

— Полегче на поворотах, дядя! За такие слова и ответить можно!

— Ты что, — изумился уголовник. — От страха с ума сошел?

— Хорош базлать! Есть что предъявить, пошли в горницу там перед авторитетными людьми и побакланим! Пусть они решают, кто тут засланный казачок, а кто честный фраер…

— Ты о чем это, сявка? — впервые заговорил на фене озадаченный Франт.

— А ты не догоняешь? От банды Нечая только ты остался. Отчего возникает резонный вопрос, почему такой красивый и на свободе? Уж не ГПУ ли тебя сюда направило?

— На понт берёшь, мусор?

— А вот там и разберём.