Он почувствовал мой взгляд, улыбнулся. Дружелюбен, а ведь знает, я Норангенским ярлом учен, могу за плохое слово и меч в спину всадить… Мои губы расползлись в ответной улыбке. И этому Ролло научил – прятать тайные помыслы, скрывать за маской истинное лицо…

Хирдманны меня не забыли, зашумели, едва ввалился в избу, обступив, захлопали по плечам сильными ладонями. Что ни говори, а были они мне будто родичи – через многое вместе прошли, и через горе, и через радость.

– Олег! – Оттар сдавил меня в дружеских объятиях и упрекнул: – Ты совсем редко заходишь к нам. Неужели женщина сделала из тебя ласкового ручного котенка, и теперь, зимними вечерами, ты предпочитаешь мурлыкать у нее на коленях, а не разделять кров со своими старыми друзьями?

Аскольд засмеялся, подтолкнул Оттара под локоть:

– Олег, наверное, учит мурлыкать ее. Говорят, она хорошо дерется, но может ли воин быть женщиной?

Значит, моя Беляна уже стала притчей во языцех? Я и сам часто слышал о ее умении сражаться наравне с мужчинами и в мужском платье тоже видел нередко.

– Чтобы легче двигаться, – объясняла она, и я понимал, но как втолковать закореневшим в упрямстве людям, что суть не в одежде, а в человеке, что ее носит, и глупо клеймить Беляну позором лишь за мужские порты?

На хирдманнов я не обиделся – викинги шутили грубо, но без зла. За годы, прожитые с ними, я привык к таким шуткам, но слащавая физиономия Гундрольфа, ехидно, словно лисья морда из норы, высовывающаяся из‑за крепких спин, раздражала. Оттар почувствовал закипающую во мне злость, перевел разговор на другое:

– Чем ты обеспокоен, Олег?

Тем, что хочу позвать вас на очередной разбой, тем, что нужно наказать моих соплеменников, тем, что Князь требует повиновения от не желающих ему повиноваться, а мы должны помочь ему в этом… Что я должен ответить им, обманутым собственным ярлом, потерявшим свою родину и невероятными усилиями пригнавшим едва живой драккар к берегам Мутной? Что бы я ни сказал, они пойдут за мной – в пекло, под землю, в воду…

– Князь просит нас сходить в Люболяды, – уклончиво ответил я. Оттар понял, насупился, а Аскольд беспечно заявил:

– Когда?

– Спроси лучше зачем, – встрял Гундрольф. Вот ведь клещ, не силой, так подлостью напакостить сумеет!

Эрик выдвинулся из‑за моей спины, мягким, почти ласковым движением откинул Гундрольфа в дальний угол:

– Закрой пасть, Лысый.

Гундрольф отлетел потешно, да и ярл бранился беззлобно, будто разговаривал с любимой собакой. Вокруг засмеялись. Викинг не встал, остался сидеть в углу, бормоча злые посулы. Я их уже на память знал, а Эрик, видать, нет, потому что, едва расслышав, резко заявил, ткнув пальцем в уже изрядно струсившего хирдманна:

– Ты пойдешь впереди всех, и первая стрела будет твоей.

Тут и до Аскольда дошло – не в гости идем, сползла с безусого лица беззаботная улыбка.

Они все поняли и к завтрашнему утру решат, каким будет ответ Князю. Больше мне нечего было делать в дружинной избе, да и Эрику тоже. Он вышел в завывающую пургу, а я, перед тем как шагнуть следом, еще успел услышать за спиной шепот Гундрольфа:

– Ты поплатишься, ньяр! Поплатишься!

Беляна проплакала всю ночь.