Я не отрываясь смотрел на ее шевелящиеся губы. Что сделал я в своей жизни, чем заслужил ее любовь?

– Если бы они хотели идти с тобой, думаешь, ты мог бы их удержать? – Она весело тряхнула головой, словно сбрасывая тягостные думы: – Нет, им здесь нравится. Медведю по вкусу Княжий стол, Лису – новоградские девки, а Бегуну – слава лучшего песенника…

– А тебе?

Она не поняла, нахмурилась.

– Что нравится здесь тебе? Ты умеешь биться и не боишься крови. Что держит тебя?

Я впервые видел ее такой смущенной. Она покраснела и превратилась в обыкновенную робкую женщину, совсем не похожую на мою Беляну. Она скрывала что‑то, но что?

– Я пойду с тобой, хотя беременной женщине не место среди воев.

Она сказала об этом так обыденно, что я даже не понял сначала, а когда осознал, вместе с радостью вошла в сердце тревога. Встала перед глазами рабыня из Руа, ее огромный, упиравшийся в землю живот, скошенные в немом крике глаза и нож викинга у белого горла. Нет, не опускаются раскаленные схваткой и напоенные кровью врагов мечи перед едва зародившейся жизнью. Боги скупы на милосердие…

– Нет! – отрезал я. – Останешься здесь и сохранишь мне сына.

Она было открыла рот – возразить, но столкнулась со мной глазами и, всхлипнув, кивнула.

– Ступай домой, – я постарался смягчить огрубевший голос, – я скоро приду.

И опять она лишь молча кивнула. Ушла, подобрав подол. Я проводил ее глазами, но она не обернулась.

Ребенок… Я не мог представить себя отцом, может, потому и радости не ощущал. Наверное, радость приходит позже, вместе с рождением маленького существа, наделенного твоей кровью. Женщины носят в себе эту тихую радость так долго, что привыкают к ней, а мужчину она оглушает, как раздавшийся среди ясного неба гром. Только не Перунова стрела летит в отцовское сердце, а громкий требовательный крик первенца…

В Валланде, в городе Руа, бегает мальчишка, мать которого видела смерть его отца, а потом на коленях умоляла дикого пришельца, показавшегося ей добрее других:

– Холег… Холег…

Знает ли малыш, зовущий сурового ярла стрыем, о своем настоящем отце? Что носит в чистой детской душе – ненависть к викингам или крохотную искру веры в добро, еще до его рождения подаренную мной его матери?

Пусток, деловито выкусывая шерсть, устроился на моих ногах, согревая их мохнатым телом. Я почесал его за ухом, но, занятый своим делом, он не обратил на мою ласку никакого внимания.

А если это будет девочка?

– Ты здесь? – Бесшумно возник Эрик, навис надо мной, пренебрежительно оттолкнув потянувшуюся к нему коровью морду. – Свавильд приходил. Пойдем, многое нужно обговорить.

Я поднялся. Ох, Лис, верно не узнать тебе никогда, как горька твоя правда. Не вернула мне родимая земля прежнего покоя. Не оправдались наивные надежды на возвращение прошлого. Вымыло мою душу соленое море, выгрызла острыми мечами Валландская земля, опутала русыми волосами Норангенская фиалка… Звон оружия стал мне милее соловьиных песен, жесткая подстилка лучше мягкого ложа… Унесла Славена полноводная река, а взамен выбросила на берег безродного, неприкаянного Олега. Ему ли о детях мечтать, ему ли о друзьях печалиться, ему ли от битвы бежать?

– Заходи. – Эрик распахнул дверь дружинной избы, пропуская меня вперед. Хлопнула она за мной, закрыла навсегда путь к прежней жизни, отрезала по живому кусок плоти, лучший кусок, да только Олегу и к этому не привыкать, справится… Не с таким справлялся…

ВАССА

Дружина ушла в Люболяды погожим морозным днем, когда солнышко приплясывало на спинах сугробов озорными бликами, словно посмеиваясь над набирающей силу зимой.