Медведь вздохнул, закрыл глаза. Я их тоже закрывал, когда мальчишкой перекинуться пробовал, а теперь все хотел видеть… Все…

– Пора! – Волх зацепил ньяра за руку, рванул за собой. Эрик, уж на что вертким уродился, а от неожиданности кубарем перевалился через ножи следом за Чужаком. У меня вдруг помутилось в глазах, ноги сами потянули к заветной черте. Толкнул кого‑то, переступил… Солнце ударило по зрачкам закатным бликом, ослепило, покрыло весь мир ярким белым светом. Боль пронзила бок, вывела из забытья. Почуял – падаю…

– Прости, Олег! – Медведь, стоя надо мной, протягивал руку, хотел помочь подняться. – Не со зла я тебя ринул. Сам не знаю, как вышло. Уж больно ножи близко воткнуты – не переступить, чтоб никого не задеть!

– Ладно тебе… – Я ухватился за протянутую руку, огляделся, поднявшись.

Все было по‑прежнему – и орешник тот же, и ели те же, только стояли мы теперь с другой стороны от ножей.

Как‑то теперь Чужак все объяснит? Неужели наши своим глазам меньше поверят, чем его объяснениям?

Лис сообразил первым, завертел головой, расширил глаза:

– Где же твоя кромка, волх?

– Вот она. – Чужак развел руки в стороны, словно охватывая лес.

– Не считай нас дурнями! – Лис встряхнулся, еще раз осмотрелся и даже ветку еловую потер в руках. – Никакая это не кромка, а прежний Волхский лес. Вон и волосок лежит, что ты на ветер кидал.

Он указал рукой на орешник. Голый ствол жалобно, будто виноватясь, смотрел на нас гладкими ветками. А волоска не было!

– Ветер унес, – быстро поправился Лис, углядев свою промашку. – Зато елка елкой пахнет, и зигзица по‑прежнему кукует, а не петухом квохчет…

– А ты чего ждал? – невозмутимо спросил Чужак.

– Я?! – Лис возмутился, двинулся к нему. – Я верил тебе! Силе твоей верил!

Пора было вмешаться… Обманул волх или просто душу потешил, обдурив мужиков наших доверчивых, а все‑таки он многое знал. Коли пообещал Вассу сыскать – сыщет, а уж где, то не наша забота. Не следует Лису петушиный норов показывать – лучше вид сделать, будто верит волху. И тому лестно, и нам пользы больше…

Мне едва удалось Лису все втолковать незаметно. Остальные и без объяснений со странностями Чужака смирились. Бегун лишь вздохнул тяжко, а Медведь, похоже, и вправду верил, будто на кромку перешел… Ньяр? А что о нем говорить – он никогда волха разумным не считал…

Я не сам опасность заметил – подсказало что‑то невидимое, развернуло лицом к орешнику. Куст шевельнулся едва‑едва, выпустил из‑за ветвей высокую узкогрудую женщину. Зипун на ней провисал, словно на пугале, ладные лыжи, казалось, вовсе снег не приминали…

Она увидела нас, остановилась, поправила на голове шапку с лисьей опушкой. Из‑под густого меха глянули настороженные черные глаза:

– Вы кто такие будете?

А она‑то кто такая и почему в одиночку по лесу бродит? Охотница иль заплутала, от ватаги отбилась?

Я краем глаза зацепил ножи… Что же она о нас подумать может?! Еще решит, будто к оборотням попала. Исполох к дурным мыслям подбивает… Эвон какая у нее коса острая за спиной торчит да лук – не всякому мужику его согнуть под силу. Испугается и сгоряча начнет сечь всех, кто под руку попадется. Бабья сила, конечно, невелика, но с перепугу может и поранить…

Я незаметно потянулся к поясу. Девка углядела, дернула одной рукой косу из‑за спины. Охотница! Такой сноровке и Эрик бы позавидовал – я еще меча не коснулся, а она уже ощерилась оружием, закружила возле нас, намечая жертву.