– Беги! – Ядун ухватил меня за шубу, рванул на себя. Гладкий мех легко выскользнул из его пальцев, лишь маленькие ворсинки остались, я качнулась, упала лицом в мягкое душистое сено.

– Ведогон!

Кто это кричит? Голоса тонкие, писклявые, незнакомые… Я вскинула голову.

Лица… Много было лиц, а рознились мало – все круглые, румяные, в золотых, будто спелая нива, кудряшках. У стариков бороды даже кучерявились… Видать, одна семья…

– Прочь от нее! – Ядун спрыгнул вниз, загородил меня от испытующих голубых глаз. Чего он за меня испугался? Такие потешные люди… И ростиком – чуть меня выше… Только бабы у них неказистые – одна маленькая, толстая, в длинной белой рубахе до пят, а другая страшная старуха – такой лишь детей пугать…

– Быстрей! – Ядун протянул мне руку, поднял на ноги.

Мучило меня жуткое предчувствие: к людям ли я попала? Не бывает меж людьми такого сходства, да и печи в избе нет, и полати, будто не для людей: не шкурами – сеном уложены… Мороз потрескивал на крыше, я в шубе мерзла, а эти стояли в простых рубахах до колена да холщовых портах – и ничего не чуяли…

– Ты, Бессмертный, не лезь! – выступил из пестрой толпы коренастый босоногий мужичок, видать, старший в роду. – Тут наша межа – наш суд. Ты ступай, коли хочешь, а она закон нарушила, на межу заступила. Ее наказать надо.

Остальные согласно закивали, загудели одобрительно…

– Она обещана Триглаву. – Ядун по‑прежнему стоял перед маленькими хозяевами, не пускал их ко мне. – Я ее хранить должен. Отступись, Межевик.

Опять имя странное. Жмара, Межевик… Все духи‑незнати. Может, приняты в этом краю такие имена? У нас же многие, недолго думая, детей по старшинству, а то и по времени рождения величают. Как бы ни звали мужика, а отступать он не собирался. Набычился, выдвинул вперед кучерявую бороду:

– Моя межа! Тебе отступаться!

Его челядь загалдела, двинулась на жреца. Тот меч потянул… Так и передраться недолго из‑за пустяка. Подумаешь, на межу заступила…

– Послушайте, – ввязалась я. – Я в здешних краях недавно – ваших законов не знаю. Коли обидела вас чем, то не со злого умысла.

Два маленьких голубоглазых паренька прыснули в кулаки, а мужичок ухмыльнулся:

– Да у вас, людей, разве бывает умысел? Живете точно перекати‑поле, границ не ведаете… А граница – всему венец!

У нас, людей? А он кем себя считает? Богом, что ли?

– Коли нужна она Триглаву, – мужик покосился на жреца, фыркнул, увидев меч, – пускай берет, покуда мы ее не порешили.

Ядун ткнул острием меча в сено, рявкнул:

– Не может он ее отсюда взять!

Из‑за спины толстой бабы выглянул веснушчатый мальчонка, лет пяти от роду, отважно заявил:

– Значит, и болтать не о чем!

– Верно Межевичок сказал… Верно… – зашептались желтоголовые. – Порешить ее иль побить так, чтоб навек запомнила, как на чужую межу ходить!

Да что с ними всеми? Кем себя возомнили?! Стоят тут, недомерки, судачат о моей судьбе! Вот выйду сейчас, и ничего они мне не сделают. Языком трепать и запугивать все горазды!

– А пошли вы… – Я махнула рукой, двинулась к двери.

– Стой, где стояла, словно трава врасти! – выкрикнул Межевичок.

Показалось, будто промчался по спелой ниве теплый ветер, загремел налитыми колосьями.