Она поехала дальше по постоянно меняющемуся лесу и увидела следы их поражения.

Деревья стали почти черными; прямые стволы сосен и пихт — некоторые совершенно гигантских размеров — сгрудились вокруг, почти полностью закрыли свет и погрузили мир в тишину: землю устилал толстый ковер из упавших иголок, поглощавший любой звук, черные деревья впитывали даже храп лошади. Таллис перепугалась. Иногда она видела огни, но, подъезжая ближе, находила людей, привязанных к горящим столбам. Мимо нее проносились лошади, так быстро, что она едва успевала заметить всадников, высоких мужчин с желтыми длинными волосами, в шлемах украшенных полумесяцами, шипами или изогнутыми вниз рогами. Они перекрикивались гортанными голосами.

Она выехала на большую поляну и замерла, потрясенная ужасным зрелищем. Посредине были навалены головы, целый холм из голов. Вокруг, как солнечная корона, лежали отрубленные руки и ноги. Туловища были наколоты на ветви сосен, целый круг посеревших тел, издевательски украшенных изодранными плащами и килтами. Щиты, прислоненные к соснам; сломанные копья, лежавшие рядом с ними; тусклые железные шлемы потерпевшего поражение легиона, прибитые к коре.

На гниющих мертвецов глядели четыре тонких деревянных бога, сделанных из переплетенных березовых веток; каждый толщиной в руку, но вдвое выше Таллис, с волосами, сплетенными из волос римлян. На каждого из них был насажен череп, к телу прибито много пар рук, посредине — съежившиеся печальные остатки отрезанного мужского члена. Черты лиц березовых богов были нарисованы кровью, сейчас почерневшей. 

Тела терзали огромные стервятники. Таллис подошла к святилищу, и они в панике взлетели, но тут же, возмущенно крича, уселись снова: они настолько раздулись, что не могли улететь далеко.

Таллис быстро проехала через поляну, и вскоре лес опять изменился. Ей пришлось продираться через заросли падуба и зимний кустарник, осыпавший ее мертвыми листьями. Высокие мшистые дубы вывели ее на опушку, и немного погодя она почувствовала дым костров: перед ней простиралось открытое поле. Однако ни топота лошадей, ни звона клинков — звуков, которые у ней ассоциировались со стычкой или битвой; только странная тишина, далекий знакомый вой ветра и крик подлетающий стаи птиц...

Она подвела лошадь к самому краю лесной страны и, укрывшись в кустах, всмотрелась в слегка приподнятую местность перед собой. О да, она знала ее, помнила каждую деталь. И знала, где стоит, потому что уже видела этот лес с того изогнутого древнего дуба. Отсюда дерево казалось смутным силуэтом, на одной из веток которого мерцал огонек; пламя то взвивалось к самой верхушке, то опадало и исчезало, чтобы появиться опять... как если бы огонь приходил и уходил... огонь не из этого времени; он проводил на дереве краткие мгновения, потом вспыхивал в другом мире, и вновь возвращался на заснеженные ветки.

И под деревом не было никого. Приближалась буря, и поле, через которое тек маленький ручеек, потемнело. Темное поле, усеянное трупами... Битва, которую она видела ребенком, кончилась. Она узнала зловоние мертвых тел. Сломанные копья, разбитые вдребезги колеса от повозок и тела мертвых, которые так волновали ее, когда она пыталась защитить Скатаха от скальдических воронов.

Стая стервятников летела где-то далеко за ней, высоко над лесом. Возможно, как раз сейчас они начинали кружить, вытягиваясь в длинную зловещую линию, которая спиралью спустится в ущелье...

И будет отброшена назад магией огня, мерцавшего через время, магией духа дерева — ее самой, глядевшей на всадницу с вымазанными глиной волосами.

Погребальный костер должен гореть справа. Она опоздала, не сумела спасти его. Ее охватили тоска и печаль, внутрь проник смертельный холод. Она знала, что должна выехать из леса, вопя от горя.