Только лед. Только знание. Только неизбежность…

И тут, справа от нее, раздался отчаянный женский крик. Таллис на мгновенье опешила, в голове пронеслась ужасная мысль. Потом послышался удар плетки, захрипела загнанная лошадь, копыта яростно застучали по пропитанной кровью земле. Таллис выбежала из кустов, ведя жеребца в поводу.

Черный дым от погребального костра Скатаха поднимался в сгустившиеся сумерки. Пламя лизало дерево и труп. Казалось, что пламя сгибает руки мертвого воина, двигает их, поглощает их. Фигура в черном только что исчезла в лесу. Таллис подумала, что слышит стук колес тележки...

Из леса вылетела всадница, перемахнула через узкий ручей, подскакала к погребальному костру и объехала вокруг него; за ее спиной вился черный плащ. Сверкающее тело, руки в красных царапинах, черно-белые полосы на лице. И она кричала, печально и гневно, как птицы на рассвете, изгнанные из запретного поля битвы, Земли Призрака Птицы...

Мортен схватила труп за ногу и стащила тело Скатаха с погребального холма. Спрыгнув с лошади, она потушила горящее тело своим черным плащом. Она выкрикнула его имя. Она стала баюкать его. Она поцеловала его в губы, смахнула сожженную плоть и ударила по лицу, пытаясь разбудить его... но брат из леса был мертв, и она, прижавшись к его телу, тихо зарыдала; темная птица над мертвым птенцом.

Девочка превратилась в женщину, стала взрослой. Таллис поняла это несмотря на глиняную маску. Несколько минут она стояла в безмолвном потрясении; она была уверена, что всадница — она сама, но теперь... Поняв, что любовница, которую она видела ребенком — Мортен, Таллис разозлилась и растерялась, но не заревновала. Ведь не могла же она пересечь поле и попытаться отобрать у дочери Уинн-Джонса труп человека, которого они обе, по-своему, любили.

Внезапно Мортен почувствовала, что на нее смотрят. Она медленно повернулась и посмотрела на Таллис, в ее глазах вспыхнула ярость, а рот зло искривился. Она казалась ведьмой, старой каргой, вся ее юная красота исчезла под маской ненависти. Положив руку на рукоятку грубого меча, она откинула плащ, обнажив прекрасное тело, вздернула голову и прокричала небесам имя Таллис, потом Скатаха, потом свое; а потом опять, молча и яростно, посмотрела на Таллис, нерешительно мешкавшую в темноте на краю леса.

Оскорбление заставило Таллис действовать, хотя она знала, что впоследствии пожалеет об этом. Шагнув на открытое место, она вытащила кинжал и закричала: — Уходи, ты. Он мой. Я возьму тело твоего брата в подходящее место и достойно похороню.

— Он мой! — проревела Мортен пронзительным голосом, похожим на крик дикого зверя. — Он мой брат из леса. Ради него я постарела. Много лет я искала его. И теперь, когда я нашла его, ты наложила на него свою магию. Ты и только ты виновата во всем...

— Не глупи. С тех пор, как ты уехала, я была с ним. Он уехал от меня день назад. Я ничего не сделала. Я его не бросала...

Мортен подбежала к своей лошади, прыгнула на ее голую спину и яростно повернула кобылу, нацелившись на Таллис. Потом ударила ее пятками и поскакала вперед. Таллис стояла как вкопанная, не в силах пошевелится, и меч Мортен ударил ее в челюсть, по линии старого шрама. Таллис упала, чувствуя не боль, но онемение и какую-то нереальность всего происходящего. Мортен ударила ее плоской стороной меча.

Она встала и опять посмотрела на дочь Уинн-Джонса. Как же она выросла! Стала почти такой же высокой, как сама Таллис. И глаза, такие же прекрасные, как раньше, даже в гневе, даже сквозь боевую раскраску. Волосы на голове стояли, как шипы, белые и заскорузлые от глины. Опять отбросив назад плащ, она обнажила грудь, и ее тело задрожало от зимнего холода.