— Тебе был двадцать один год, — сказал Бэленджер в рацию. — Та фотография, на которой ты вместе с Карлайлом, сделана сразу же после твоего освобождения. Что же случилось? Карлайл, видимо, проявил к тебе интерес, да? Писал тебе письма, пока ты находился в закрытом заведении? Звонил тебе? Вероятно, в нем наконец прорезалось что-то человеческое, и он почувствовал жалость к тебе. И предложил тебе приехать сюда и остаться здесь? Наверно, позаботился о том, чтобы психиатр помог тебе приготовиться к встрече с адом из твоего прошлого. Все было так, верно? В конце концов, как же ты мог бы идти дальше, если бы прошлое продолжало держать тебя на крючке? Вот почему он на фотографии стоит так далеко от тебя. Он знал, как остро ты переживал прикосновение мужчины. Хотя, возможно, Карлайл так и остался извращенным сукиным сыном. Он никогда не участвовал в жизни. Он только наблюдал за нею. Вполне возможно, что он привез тебя сюда лишь затем, чтобы посмотреть, каким же получится продолжение истории. И ты ему показал, правда, Ронни? Ты показал ему продолжение этой истории.

— Не смейте говорить о нем в таком тоне.

— Карлайл был чудовищем.

— Нет. Вы ничего не знаете о моем отце.

— Он не твой отец. Возможно, он в некотором роде усыновил тебя, но твоим отцом он не был, хотя был почти столь же ненормален, как и твой настоящий отец.

— Настоящий отец? — В голосе послышалось нескрываемое отвращение. — Никакой настоящий отец не стал бы заботиться обо мне так, как он.

— Но никакой настоящий сын не стал бы поступать с Карлайлом так, как ты, — возразил Бэленджер. — Он подозревал о твоих занятиях, но не мог ничего доказать, ведь правда? Он, конечно, был ненормальным, но не таким ненормальным, как ты. И поэтому он закрыл отель, чтобы сузить твою охотничью территорию. Он надеялся, что ты образумишься, но понятия не имел, с чего начать, так? Поначалу ему казалось, что закрытие отеля — это только временная предосторожность. Чтобы застраховаться от неприятных неожиданностей. Может быть, расскажешь, что ты сотворил такое, что он в конце концов сделался пленником в этой адской дыре, которую он сам и создал? Может быть, ты грозил порезать его ножом? Ведь именно этого он боялся сильнее всего. И, пугая его этим, ты заставил его подписать документы о назначении тебя главой треста? А когда начались погромы, ты сделал так, что все стали считать, будто именно он приказал установить повсюду металлические ставни и двери? Заткнув все щели, ты смог не только полностью подчинить его своей власти, но и получить возможность надежно скрывать свои делишки. Но примерно в это время он узнал, чем ты занимаешься, причем не разок, случайно, а на протяжении многих лет. Я ведь прав во всех деталях, верно, Ронни? Он обнаружил трупы некоторых из твоих, как ты говоришь, подружек. И нашел в себе силы, чтобы убежать отсюда. Что-то напугало его сильнее, чем опасность поцарапаться и изойти кровью. Сильнее, чем открытое пространство, на которое он всю жизнь даже смотреть не мог. Что-то настолько сильно напугало его, что он убил себя. Вернее, не что-то, а кто-то. Это был ты, Ронни.

— Слишком много вопросов, — отозвался голос в динамике.

— Ты погубил двоих отцов — того, которого ненавидел всей душой, и того, о котором мечтал.

— На эти вопросы не будет ответов.

Бэленджер выглянул в комнату для наблюдения. Сквозь влажные полотенца, прикрывавшие кромки крышки люка, пробивались струйки дыма. «Мне удалось выиграть немало времени, — подумал он. — Морфий должен был уже подействовать». Он присел на корточки рядом с Винни.

— Ну, как дела?

— Лучше.