Работа эта угнетала наше самолюбие, ибо она по духу никак не соответствовала нашему настроению, и мы продолжали выискивать способы, как бы перейти в Действующую армию. Но, увы, любое наше предприятие, как правило, начинавшееся положительно, кончалось не в нашу пользу. Имя Ивана Дмитриевича Папанина было настолько авторитетно, что никто из военачальников не решался входить с ним в конфликт из–за экипажа добровольцев. Отчаявшись, мы решили использовать самые крайние и, конечно, самые неблагоразумные меры, которые, как нам казалось, приведут к нашему изгнанию из Полярной авиации и тем самым откроют ворота на фронт.

И такой момент, как нам казалось, настал, когда комендант Кремля, генерал–лейтенант Хмельницкий дал нам задание — доставить из Куйбышева в Москву англо–американскую дипломатическую миссию с высокими, представителями, которую на Центральном аэродроме столицы в четырнадцать ноль–ноль будут встречать официальные лица во главе с Молотовым. Зная четкость и пунктуальность нашей работы, Хмельницкий, обаятельно улыбаясь, распрощался с нами, пообещав назавтра к восьми прислать за нами машину. Вылет в девять.

Когда мы прилетали в Куйбышев, то жили в школе и ночевали на партах. Ни постелей, ни одеял, конечно, не было. С нами, зачастую в такой же обстановке, приходилось ночевать и дипломатам, и разным высоким лицам советских правительственных учреждений. Но никто на эти неудобства не жаловался, да их просто и не замечали в той сложной обстановке, которая была в декабре 1941 года. Экипаж же, пожалуй, был в лучшем положении, так как мы имели при себе пыжиковые спальные мешки, спать в которых было хорошо, даже на неудобных партах.

Хмельницкий ушел. Оставшись одни, мы затеяли готовить горячий обед, благо захватили с собой картофель и банку говяжьей тушенки. На бензиновом примусе, еще в 1937 году, побывавшем на Северном полюсе, Николай Кекушев быстро сварил великолепный картофельный суп, вернее, густую, божественного аромата, похлебку. Но едва мы расположились к пиршеству — в полумрак школьного класса скользнула женская фигурка, облаченная в беличью шубку.

— Умоляю, товарищи летчики, спасите! Мать, мама погибает в Москве! Вот телеграмма с разрешением вылета. Возьмите меня с собой!

Хорошенькая молоденькая девушка, полная обаяния юной прелести, с мольбой смотрела на нас опухшими от слез глазами. Мы растерянно переглянулись.

— Садитесь, пожалуйста, — подвигая ей парту, ответил Николай Кекушев, первым пришедший в себя, — кто вы, почему погибает мама?

— Я балерина Большого театра. Мы сюда эвакуированы. Мать в Москве тяжело ранена при последней бомбежке.

— Вы разденьтесь, у нас жарко. Давайте с нами обедать, похлебка флотская. Садитесь и спокойно все расскажите, — помогая снять шубку, перебил ее Орлов.

— Вот письмо от дирекции Большого театра с просьбой помочь, — раскрывая сумочку, продолжала девушка.

— А почему вы обратились к нам? Ведь в Москву ходят самолеты Аэрофлота. С ними проще.

— Завтра рейса нет. А моя подруга, которая осталась в Москве и ведет балеты в Большом, жена вашего штурмана Но. я его никогда не видела, — смутившись, закончила она и изучающе стала нас всех рассматривать.

— Это не я! — торопливо ответил на ее взгляд Орлов.

— И не я! — доверительно улыбаясь, сказал Кекушев.

— Увы, не я! — буркнул Сергей Наместников. Четыре пары глаз с удивлением смотрели на меня

— Увы, это я! — пришлось ответить мне. — А вы… наверное, Вера Васильева, подружка Наташи?

— Вы Аккуратов! — глаза ее скользнули по моим доспехам.