Я смотрю на бухту. Тогда, в мае, штормовые ветры в одну ночь очистили ее ото льда. К счастью, обе наши пичужки были вытащены на берег, где мы из двух самолетов собирали один, так как у одного рассыпался мотор, а у другого было сломано крыло и шасси после одного из разведочных полетов с Тихой. Самолет мы собрали, но, увы, шторм унес наш ледовый аэродром в море. Был май. Прозрачный, как хрусталь, воздух звенел от весеннего птичьего крика. Мы сидели на опрокинутой шлюпке, греясь в лучах арктического солнца, и с тоской смотрели на море. Неестественно синее, с редкими айсбергами, которые, как сказочные белые фрегаты, резали его гладь, уходили на юг, к золотому горизонту, туда, где лежала Большая земля. Зимовщики с сочувствием говорили нам: «Не переживайте невольный ваш плен. Через четыре–пять месяцев придет ледокол, и вы уедете домой!» Они говорили нам от души, желая успокоить. Но нас эти слова приводили в бешенство. Как! Значит, признать свое поражение? Нет и нет! Москва ждала нас, надо было готовить экспедицию к полюсу. И мы рыскали по острову, отыскивая среди нагромождения базальтовых скал клочок ровного места для взлета. Вершина острова — ровное плато, но как поднять самолет на эту высоту, отвесно обрывающуюся к зимовке? И только у самого уреза воды, изгибаясь пологой дугой, тянулась трехсотметровая полоса плотного оледенелого снега. Слева от этой полосы — глыбы базальта, справа — берег бухты, а впереди, в полутора километрах, стена ледника, спускающегося с четырехсотметровой высоты. Долго и внимательно осматривали и изучали эту полоску. Она далеко не отвечала требованиям безопасности взлета, но другого ничего не было,

«Ждать ледокола мы не имеем права, взлетать с этой цирковой полоски — рискованно. Но лететь надо, иначе сорвем экспедицию на полюс!» — решительно проговорил Водопьянов, изучающе поочередно посмотрел на нас и, конечно, увидел согласие. «Спасибо, друзья, за доверие. Завтра утром взлет по погоде. Все будет нормально!»

Ночью меня разбудил Водопьянов. Я понимал, что до старта еще далеко. Мы молча оделись и, захватив карабин на случай встречи с медведями, которые любили нас навещать, вышли еще раз посмотреть взлетную полоску. Стояла чуткая тишина. Только резкий скрип снега под ногами нарушал этот белый сон. Далеко на горизонте, где синь бухты сливалась с такой же синью неба, величественно выстроился караван белых айсбергов, застывших на месте, словно на остановившемся кинокадре. Изредка порывы ветра доносили до нашего слуха весенний стон птичьего базара. Огромное, золотисто–розовое солнце низко висело над зелено–голубым потоком застывшего ледника. У последнего, выставленного вчера, ограничительного флажка мы остановились. Я ждал, что скажет Михаил Васильевич. Он долго молчал и вдруг проговорил: «Красотища–то какая, а! Расскажи — не поверят, нарисуй — красок на палитре не хватит! Ну и талантище у матушки-Арктики!» Что я мог ему ответить? Какую–нибудь банальность? Я боялся разрушить, опошлить впечатление, а слов, даже чуть–чуть приближавшихся к этой сказочной красоте, не находил. «Все' — с неожиданной резкостью, словно прощаясь, проговорил Михаил Васильевич. — Улетать надо! Пошли будить экипаж!»

На зимовке уже никто не спал. Все собрались в кают–компании, одновременно служившей и столовой небольшого, но дружного коллектива гидрометеорологической обсерватории бухты Тихой.