Вели они себя по отношению к нему, честно говоря, по‑хамски. Они осадили его кресло, терлись об него, а потом пошли на штурм его коленей, оставляя на черном бархате отчетливо различимые следы весенней линьки.

– Коты! – догадался я. – Еще одна неотъемлемая часть образа?

Перегрин в кресле вел безуспешную борьбу за сохранение достоинства лорда.

– Клавдий, – шипел он, – подите вон! Тиберий, брысь!

Они выгибали спины и мурлыкали, как незаглушенные моторы, а Март домашними туфлями отбивался от проявлений кошачьей привязанности. Карнаухого Калигулу со шрамом через всю морду пришлось натурально турнуть на пол.

– Веспасиан, вы опять нагадили в комнатах. Когда мне надоест терпеть ваши выходки, Боско утопит вас всех разом. Светоний, сколько раз я предупреждал, чтобы вы держались подальше от книжной полки!

Полосатый котяра, уворачиваясь от пущенной в него туфли, с возмущенным воплем отскочил от стеллажа, где только‑только собирался поточить когти о тисненый золотом кожаный переплет. Я заметил, что Перегрин бросал, чтобы не попасть.

– Так и его и тянет оставить свой след в истории! Они, кажется, испытывают мою привязанность. Но, вообще говоря, здесь от них есть и еще кое‑какая польза. Пока вся эта орава ошивается в библиотеке, ни одна мышь добровольно сюда не сунется, и я могу быть спокоен за сохранность моих сокровищ. Так что мы сосуществуем в рамках взаимовыгодного соглашения. А Боско их терпеть не может.

Я на минуту задумался о том, какие сказки и песни могли бы поведать библиотечные ученые баюны с императорскими прозвищами, а потом, пряча улыбку, сказал:

– Март – время, когда пробуждается любовь. Лорд Перегрин, когда мне будет позволено продолжить мой путь?

Он стряхнул с себя котов и поднялся.

– Хоть сейчас, если на то будет ваша воля, и если вы не нуждаетесь в отдыхе. Постойте. Я дам вам Ключи.

Он скрылся во тьме уходящих в бесконечность стеллажей и вынырнул отуда, белесый, как ночной мотылек, смущенный, не слишком уверенный в себе.

– Вот, – сказал он, с поклоном передавая в мои руки пушистые белые цветы. Я узнал в них подснежники. – Передайте, пожалуйста, от меня госпоже Мидори.

4. Госпожа цветов

Мне казалось, что за моим плечом все еще маячит тень мальчика в черном, однако сделав шаг, я оказался совсем в иной обстановке. Перегрин со мною не пошел. Видимо, застеснялся. Смутился и я, оглянувшись по сторонам.

Мрачный сырой замок с углами, полными зловещих тайн, куда‑то исчез, наверное, остался в марте. Я находился в крохотной комнатке с бумажными стенами, забранными в черные решетчатые рамы. Окон не было, но солнце просвечивало бумагу насквозь, и по стене качалась тень какой‑то цветущей ветки. Там, за стеной, пели невидимые птицы, и больше не было ни звука. Я стоял дурак дураком, посреди квадратика сверкающего чистотой пола, в своих нелепых унтах, теплых штанах и огромном свитере, и голова моя касалась крыши, а передо мной на циновке сидела девочка апрельского возраста что‑то, по моим расчетам, около четырнадцати лет.

– Подснежники, – сказала она. – Какая прелесть!

– Это от милорда Перегрина, – растеряно сказал я. – Имею честь говорить с госпожой Мидори?

Нисан, как я могу не узнать тебя в цветении твоих садов? Глядя на нее, я понял всю глубину неловкости юного лорда Марта, для которого она была той, о ком не говорят дурно. Я бы и сам в тринадцать лет боялся лишний раз посмотреть в ее сторону. Она была красавица. Нежная, как цветок сливы. Черные волосы, гладкие и тяжелые, подстриженные в кружок, узкое продолговатое личико – дынное семечко, как говорят в Японии, когда хотят определить эталон красоты. Нижнее кимоно ее было черного цвета, и от него виднелись только воротничок, часть грудки и манжеты, плотно облегающие запястье.