– В любую сборную тебя еще возьмут. Видали мы таких инвалидов: пропусти такого в июнь, как он сразу – хвост пистолетом, и – во все тяжкие! Нет уж, коли цыпочка Мидори выложила тебя нам на блюдечке, не обессудь, но мы попользуемся. Раздевайся до трусов, и пошли. Иначе дальше не пройдешь

– Погодите! – взмолился я. – Дайте оглядеться. Я попутно фольклор собираю.

– Ну, этого мы тебе мигом накидаем, – откликнулась Майя, плюхаясь рядом на траву. – Готовь мешок. Мы – две серебряных стрелы в одном колчане

– Соседних две звезды на небосклоне, – подхватил Май. – Алгол и Мицар.

– Причем никому, естественно, не хочется быть Мицаром. Мы – два в одном, шампунь‑бальзам в одном флаконе.

– Две палочки печенья «Твикс» в одной обертке!

– И неразлучны, как сосцы божественной Киприды.

– … а также как две половинки ее не менее божественной задницы, заключил Май.

– Испортил песню, дурак, – сказала сестра, давая ему подзатыльник. В ответ он дернул ее за куцую косицу, и обмен нежностями состоялся к всеобщему удовольствию.

Между делом я избавился от свитера и предоставил солнцу сушить майку на моей спине.

– Так, – сказал я, прерывая их самовосхваления, – а теперь признавайтесь, кто из вас ответственен за снежный покров в двадцатых числах, в прошлом году. У тещи в теплице перцы вымерзли, ее чуть кондратий не хватил.

– А что за это будет? – хором поинтересовались Мэй.

– А вот сниму ремень, чтоб неповадно было… и не посмотрю, если девчонка!

– Я же говорила, будут претензии! – Майя пихнула брата кулаком под ребра. Тот в притворной задумчивости возвел очи горе.

– Но почему! – театрально возопил он. – Почему никто не пеняет Иманту на черемуховые холода, а Ригелю – на бабье лето? Ригель, к примеру, имеет полное право плюнуть и установить у себя в сентябре круглосуточный мерзкий моросящий дождь. И заморозок!

– Одновременно не бывает, – поправила Майя. – Либо то, либо другое.

– Это у Ригеля не бывает, в силу его природной ограниченности. А я – не Перегрин, и не терплю над собой указчиков.

– Бабье лето – это не Ригель, – заметила Майя. – Как, если уж на то пошло, и черемуховые холода – не Имант. Это же все знают.

– Эй, погоди! А в каком регионе мы вам перцы поморозили?

– На Среднем Урале, – хмуро откликнулся я. – Под Режом.

Май восторженно взвыл, повалился на спину и заболтал в воздухе грязными пятками.

– Урал! – орал он. – Опорный край державы, зона рискованного земледелия, край вечнозеленых помидоров! В Болгарии нужно перцы выращивать! Так теще и скажи! А снег в мае будет, будет! Я сказал! Ах, как славно быть богом!

С холма я озирал окрестности. Опять не уральский пейзаж. Скорее Крым или Черноморское побережье Кавказа. С одной стороны моя возвышенность поросла густой зеленой травой, с другой – круто обрывалась скалистым эрозийным склоном. Скала отвесно уходила в море, плескавшееся далеко внизу. Дальше к горизонту громоздился влажный тропический лес. Было довольно ветрено, я разглядел внизу белые барашки на волнах.

Не стану лукавить, в моей памяти еще достаточно свежи майские настроения средней школы, когда ответ у доски превращается в допрос под пыткой, а лишний час в каком угодно светлом и просторном классе – в смертный приговор. Здесь было все, о чем мечтает отпущенный на каникулы ребенок: солнце, вода, травянистый луг, воля без предела и без окрика, когда никто не зудит у тебя над ухом, что море, мол, холодное, ветер – северный, в траве клещи, пора завтракать, и вообще, надо надеть панамку и сухие плавки.