Нэнси перевернула лист и погладила своими старческими руками фотографию, где была снята одна. Только не во весь рост, а до пояса, даже чуть меньше.

Из-под слегка приоткрытых, накрашенных ярко-оранжевой помадой губ видны великолепные белые зубы, волосы цвета темной меди. На фотографии, раскрашенной от руки, оттенки волос и кожи были переданы весьма точно.

— Мне кажется, это было вчера. Фотограф сказал, что с моей фигурой из меня получилась бы отличная фотомодель.

«Да, уж это он знал доподлинно», — подумал Джордж. Этот фотограф, кажется, жил с ними какое-то время. Джордж крепко зажмурился. Тот день ему хорошо запомнился! Они тогда все фотографировались, а потом мать отправила их домой. Ему казалось, будто он видит, как Эдит собирает их, словно овец, усаживает в автобус, а дома готовит им поесть. Мать появилась позже, с этим самым фотографом, крупным общительным человеком с тоненькими, будто нарисованными усиками, и в клетчатом, как у принца Уэльского, костюме. Мать здорово набралась, и фотограф привез ее домой, а еще принес коробку с жареной рыбой и картофельными чипсами, чем сразу завоевал расположение Джозефа и Джорджа, и притащил большую бутылку «Тайзера». Они от души смеялись, когда фотограф рассказывал им всякие истории о своей службе в армии, и с горящими глазами слушали, как он палил в бошей.

Ночью Джордж проснулся от боли в животе: чипсы, рыба и «Тайзер» дали себя знать. Он пошел в уборную и по пути услышал стоны, доносившиеся из спальни матери. Тихонько приоткрыв дверь, мальчик внимательно пригляделся, стараясь понять, кто стонет, и при слабом свете камина увидел на постели мать, совершенно голую. Она стояла на коленях, склонившись над мужчиной. А тот, запустив пальцы в ее длинные жесткие волосы, ворошил их и тянул мать на себя. Стонал он.

— Вот так, Нэнси. Еще, еще, Нэнси!

Мать то поднималась, то опускалась. Вдруг мужчина заметил Джорджа, отстранил Нэнси, натянул на себя простыню. Слишком поздно Джордж заметил, что мать в ярости.

— Пошел вон, паршивец!

Она соскользнула с кровати с перекошенным от злости и выпачканным губной помадой лицом. Длинноногая, она шла к нему, и из ее рта, будто из пропасти, вырывались бранные слова.

Ему тогда было три года.

— А вот еще, Джорджи, взгляни!

Она вернула его к действительности.

— На это платье я чуть ли не целую вечность копила деньги!

Джордж нехотя взглянул на фотографию. Сердце бешено колотилось.

— А что за девушка рядом с тобой?

— Это Рут Эллис, Джорджи.

Он присмотрелся повнимательнее.

— Я работала у нее в клубе. Он назывался «Маленький клуб» и находился в Найте-Бридж.

Нэнси наслаждалась впечатлением, произведенным фотографией на Джорджа.

— Но она держала бордель!

— Нет, Джорджи, мальчик мой, не бордель! Скорее клуб для джентльменов!

Джордж перевел взгляд с фотографии на мать и увидел, как горят у нее глаза. Теперь она решила запугать его своим прошлым, о котором не заикнулась бы ни одной живой душе. Пусть знает, что никакая она не богобоязненная бабушка, изображающая порядочность, а настоящая шлюха, какой была всю свою жизнь. Нэнси понимала, что только так может теперь унизить его, подавить. Он хорошо знал ее, эту лицемерную суку! Он не забыл, как она сживала со свету Эдит, когда та забеременела, как хвасталась всем и каждому, что лишила «падшую» дочь благосклонности. Как прикидывалась перед соседями нищей. А теперь пустилась в воспоминания о своей настоящей жизни, чтобы причинить сыну боль. Джордж с трудом сдержался, чтобы не ударить ее.

По его лицу Нэнси догадалась, о чем он думает, и к ней вернулись злоба и ехидство.

— Однажды кто-то сказал: «Нэнси, да ты ведь сидишь на золотой жиле!» И это была чистая правда! И знаешь, кто это сказал? Брат твоего отца! Я с ним сбежала.