– По существу, я оставалась еще простолюдинкой, – сказала Леди Л. – Я еще не стала настоящей дамой высшего света, к счастью. Это меня и спасло. Я оставалась еще очень близка к природе, и всякий раз, когда передо мной заговаривают о самке, защищающей своего детеныша, – у Киплинга написано много забавного на эту тему, – я знаю, что сделала нечто ужасное, но знаю также и то, что мне не в чем себя упрекнуть.

В зеленой гостиной с попугаями Мефистофель, небрежно поигрывая хвостом, рассуждал о политике с Джоном Булем в цилиндре, который словно сошел с карикатуры из «Шаривари». Арабский принц, оказавшийся голландским послом при Королевском дворе, высказывал свое мнение о ситуации в Трансваале худущему пирату с черной повязкой на одном глазу и кроваво-красным платком на голове – Сент-Джон Смит, постоянный секретарь Министерства иностранных дел. Председатель трибунала «Банк дю Руа», один из самых строгих и грозных судей своего времени, явился в костюме Казановы, что Леди Л. сочла весьма трогательным; потягивая шампанское, он болтал с францисканским монахом, который отчаянно пытался отвести глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядом с судьей.

– Да, Ваша Честь… В этом вопросе я абсолютно с вами согласен, Ваша Честь, – лепетал несчастный Громов хриплым, механическим голосом, явно не слушая то, что объяснял ему судья.

– Как сказал мне однажды Дизраэли… Он очень толково все объяснил… Словом, что бы он мне ни сказал, он был абсолютно прав… Великий человек Дизраэли, бесспорно. Мы с ним вместе стреляли перепелов в Шотландии… или то были куропатки? Во всяком случае, только в охотничий сезон. Строго по закону. Никогда в жизни не занимался браконьерством, честное… слово. Я всегда говорю: закон надо уважать, если хочешь, чтобы закон уважал тебя, вот так-то…

Громов попятился и, почти задыхаясь, спрятался за спиной Леди Л.: лицо его взмокло от пота, а глаза, казалось, плавают в маслянистой жидкости.

– Это уже слишком, я дрожу как осиновый лист… Тот человек, что на меня смотрит, судья, влепил мне три года тюрьмы за оскорбление Короны после демонстрации против королевы, прошедшей в дни празднования шестидесятилетнего юбилея ее царствования… Он уверен, что где-то меня уже встречал… Мое сердце не выдерживает таких нагрузок» я перестаю что-либо видеть, перед глазами туман, жуткий страх, это конец, говорю я вам… Не так со мной надо обращаться… Я – последний анархист, оставшийся в Англии, могли бы меня и поберечь…

В бильярдной Арман мило беседовал с тремя дамами, одна из которых нарядилась Марией-Антуанеттой, другая – Жанной д’Арк, а третья – Офелией, если только не Джульеттой. «Как бы там ни было, – подумала Леди Л., – каждой из них на двадцать лет больше, чем требуется для этих ролей». Наконец Арману удалось отвязаться от них, и он подошел к ней. Они вышли на террасу и остановились у края темноты. Веселый, быстрый, женственный вальс рождал у них за спиной взрывы смеха и возгласы, и самой своей легкостью как будто потешался над всеми тяготами мира.

– Все готово?

– Я оставила сумочку у себя в спальне. Со своими драгоценностями. Второй этаж, последняя дверь направо. Возьми их. Там целое состояние: круглый год можно ничего не делать, только убивать. Но других не трогай. Это слишком опасно.

– Вас не позабавит, мадам, если ваши лучшие подруги лишатся своих украшений?

– Меня бы это очень позабавило, дорогой, но нельзя же все время только смеяться…

Леди Л.