– Позвольте, позвольте, – говорил Эват, – значит, это вы выиграли на Гаррикане последние скачки в Аскоте?

– Совершенно верно, месье, я и никто другой, – отвечал жокей слегка воинственным тоном.

– И вы также утверждаете, что на жеребце Ротшильдов, Сириусе, тоже были вы?

– Так оно и было, месье, клянусь честью! – сухо ответил Саппер. – Сириус – великолепный жеребец, месье!

– И дважды выигрывали Большой приз национального первенства?

– Дважды, месье, – сказал Саппер. – Дважды, два года подряд, это истинная правда, месье.

Трое мужчин смерили друг друга ледяным взглядом, слегка покачиваясь на ногах.

– Итак, месье, я могу вам сказать, что вы пришли сюда в костюме Саппера О’Мейли, знаменитого коротышки-жокея, который свернул себе шею двенадцать лет назад в Париже в скачках на Большой приз Булонского леса.

– Именно так, у вас превосходная память, месье.

– Славный жокей этот Саппер, – заметил Эват.

– Полностью разделяю ваше мнение на этот счет, месье, – сказал Саппер.

– Жаль, что он свернул себе шею, – сказал Эват.

– Жаль, очень жаль, месье, в самом деле, – сказал Саппер.

– Хотел бы я знать, что с ним стало потом?

– Всякое было, месье, всякое было.

– Он был лучше всех, – сказал Эват.

– Да, он был единственный и неповторимый в своем роде, месье, – сказал Саппер.

– Ну, тогда выпьем за его бедную маленькую душу, месье, – предложил Эват.

– Конечно, месье, выпьем, – сказал Саппер.

Именно в этот момент вмешался Арман – он почувствовал, что игра становится опасной. Он увлек Саппера к буфету, где они встретили Громова, который с перепугу чашку за чашкой глотал бульон, пытаясь приободриться.

– Я не могу так больше, – сказал он жалостливым тоном. – Я испытываю просто колоссальный страх, нечто изумительное, граничащее с подлинным величием… Прямые действия внушают мне ужас. Я всегда отдавал лучшую часть самого себя пению: оно шло из глубины сердца и души и прославляло праведные дела, но когда надо самому сунуть руку в костер… Я раскисаю, теряюсь, становлюсь сам не свой. Мое настоящее дело – это пение, это крик, а не пистолет… Уведите меня отсюда. Во мне еще есть прекрасные песни, мой голос еще способен бросать массы на штурм… Но это возможно, только если я останусь в живых. Я утверждаю, что хорошая поэма, глубоко запавшая в душу песнь могут принести нашему делу больше пользы, чем мое присутствие здесь. Я в таком состоянии, что, кажется, сейчас умру…

– Мне тоже так кажется, – сказал Арман, смерив его холодным взглядом.

Чашка с бульоном начала дрожать в пухлой ручке Громова, а его глаза увлажнились, стали как бы масляными.

– Так, пора, – сказал Арман. – Начинаем с четвертого этажа и продолжаем, спускаясь вниз.

Он повернулся к Анетте:

– Следи за оркестром.