Сара молча кусала губы. Ей доставило мало удовольствия слушать эпитеты, раздаваемые людям старухой, которую нимало не заботило, справедливы эти оценки или нет. Разумеется, в данном случае они были несправедливыми. Леди Мальвина вовсе не упомянула многочисленные положительные качества Амброса; его благородство и обходительность, просвещенный ум, его доброту. Едва ли Блейн имеет какое-то представление о том, что значит быть добрым.

— Расскажите мне о вашем сыне, леди Мальвина, каким он был в детстве. Походил он тогда на Тайтуса?

— Внешне очень. Но и только. Был в два раза крупнее, чем сейчас Тайтус. Крепкий, никого и ничего не боялся, сед верхом на лошадь, пожалуй, еще до того, как научился ходить. Был мастером на разные проделки, упрямым и вспыльчивым. Потому-то и поссорился с отцом. Половинчатость его никогда устраивала. Все или ничего — вот его девиз. Он делал по-своему или же вовсе не делал.

— Как по-вашему, он все еще такой же?

— Ах, нет. Повзрослел, остепенился. Я очень им горжусь. Очень. Мне, однако, показалось это весьма странным, мисс Милдмей. Я говорю о желании мальчика называться Джорджем. Но в свидетельстве о рождении четко записано имя Тайтус. Сама видела. В суде документ фигурировал в качестве доказательства. Поэтому не советую вам забивать мозги ненужными мыслями.

— С какой стати я стала бы это делать, леди Мальвина? — спросила Сара с невинным видом.

— Именно, с какой стати? В последнее время мне задавали так много вопросов, что у меня возникло к ним непреодолимое отвращение. Мне постоянно кажется, что все в чем-то нас подозревают, даже безобидный старый Том Мерсер.

«И если их подозрения оправдаются, — подумала Сара, — не видать вам, леди Мальвина, жемчуга, не баловать внука и не иметь прислуги, которая подавала бы вам портвейн и изысканные блюда».

— То были нелегкие времена для вас, леди Мальвина, — пробормотала Сара.

— Это правда. Однако теперь все позади, и я с удовольствием выпью бокал вина перед ужином. Будьте умницей, позвоните прислуге. Уверена, что полюблю вас, мисс Милдмей. Вы умны и привлекательны. Но на вашем месте я не старалась бы особенно проявлять эти ваши достоинства перед моей невесткой. У нее тоже копошатся подозрения своего рода.

Уходя из комнаты, Сара слышала низкий злой смех леди Мальвины. Еще одна находка: старуха явно недолюбливает невестку.

Едва Сара вернулась к себе, как в дверь постучали, и в комнату вошла Амалия.

Она полностью переоделась. На ней был один из ее вечерних туалетов с низким вырезом, обнажавшим узкие покатые плечи с небрежно накинутой на них пестрой шалью — символическая дань прохладному вечеру. Впалые щеки горели, глаза странно поблескивали.

— Как чувствует себя мой сын, мисс Милдмей?

— Он уснул, леди Маллоу. Мне очень не хотелось бы будить его на ужин.

— Я не стану. Между прочим, моя свекровь не собирается спускаться вниз, а потому мы с мужем поужинаем у себя в комнате. Быть может, вы сами позаботитесь о себе? Завтра, надеюсь, мы уже войдем в нормальную колею.

— Благодарю вас, леди Маллоу.

— Советую пораньше лечь в постель. Отправимся в путь очень рано, как только забрезжит рассвет; своего мужа я хорошо изучила.

Амалия ушла, оставив после себя тонкий аромат духов. Она ни разу не улыбнулась, но вела себя почти по-человечески. «Почти по-заговорщицки», — подумала Сара. Будто что-то ею спланированное особенно удалось. Чувствовалось, что она пребывала в состоянии возбуждения, которое имело какое-то отношение и к Саре. Утром Амалия была другой — значит, это возбуждение не могло быть вызвано сознанием одержанного триумфа в качестве новой госпожи усадьбы Маллоу.