– Ты уверена? – спросила Тереза.

Я сама с трудом удерживалась от слез.

– Мы должны что то придумать, – сказала я.

– Послушай, но почему тогда Хардинг вызвала нас с тобой? – не унималась Тереза.

– Неужели тебе не понятно? – Меня всегда злило, когда Тереза возражала в ответ на очевидные вещи. – Чтобы мы поддержали Зуки. Я ведь сама пережила это со своими девочками, а ты у нас такая рассудительная.

– Ужасно! Зуки этого не перенесет.

Тереза смотрела на меня, как беспомощный щенок.

Для человека, который всегда призывает всех не сдаваться, она слишком быстро пала духом.

– Мы должны что то придумать, – повторила я. – Зуки через год должны освободить условно. Нужно продержаться хотя бы это время.

Я почувствовала боль, которая всегда сжимает сердце, когда я вспоминаю своих девочек. С годами она не становится слабее.

– Лучше всего сказать Хардинг, что Кристина заболела, – решила я. – И тогда ее оставят с матерью.

Тереза растерянно посмотрела на меня, потом на Кристину.

– Да этот ребенок – воплощение здоровья! – воскликнула она.

– Больные дети не всегда плохо выглядят, – возразила я. – И вообще, я так понимаю, что Хардинг ухватится за любой предлог, чтобы не отдавать Кристину. Мы просто дадим ей повод.

– Но тогда девочку осмотрит врач, и все раскроется. Разве врача можно обмануть? – наивно сказала Зуки.

Я только фыркнула:

– Запросто! Ребенок же не разговаривает, а мы можем сказать, что она кашляла ночью, или что у нее была температура, или понос.

Тереза покачала головой.

– Ну, не знаю… – протянула она.

– Тереза, – сердито сказала я, – мы должны хотя бы попытаться. Девочка еще совсем крошечная, ей нужна мать. Это преступление – разлучать их. Мы это знаем, и Гвен это знает. Так что пошли!

Мы вызвали Маубри и сказали, что готовы. Она выпустила нас из блока, и мы медленно пошли по коридору. Зуки плакала не переставая.

– Хватит, – сказала я ей. – Ты должна вести себя так, словно ни о чем не догадываешься. Лучше подумай, что ты скажешь о болезни Кристины.

Но Зуки только хлюпала носом. Вслед за ней заплакала Кристина, да и у Терезы глаза были на мокром месте. Такими вот несчастными мы и вошли в кабинет Гвен. Вошли и остановились в удивлении. Наша начальница сияла от удовольствия. Она сразу же радостно кинулась к Кристине и защебетала:

– Как тут наша крошечка?

Может, она радовалась, что хотя бы девочка выйдет на свободу?

Наконец Хардинг уселась на свое место.

– У меня для вас новость, – заявила она. – Очень важная и очень хорошая.

Мы замерли в ожидании.

– Наша подруга Дженнифер Спенсер снова совершила чудо. Она добилась для вас полного помилования, для всех троих.

У меня на душе стало тяжело, как никогда. Ну вот, теперь Зуки, Кристина и Тереза выйдут на свободу, а я останусь здесь навсегда. Но Гвен улыбалась мне, хотя в глазах у нее стояли слезы. Это были слезы радости.

– Для тебя тоже, Мовита, – сказала она, словно читая мои мысли. – Ты свободна и можешь ехать домой.

Даже когда меня приговорили к пожизненному заключению, я не чувствовала себя такой беспомощной. Я понимала каждое слово в отдельности, но не могла усвоить, что значит эта фраза. Наконец до меня дошло. Я свободна и могу ехать домой. Но я не поверила Хардинг.

– Гвен, – прошептала я, – не надо меня обманывать.

– Это правда, Мовита!

На душе сразу стало светло, но я тут же опять испугалась. Я боялась, что в который раз вижу сон и скоро проснусь. Где то плакала Зуки, что то говорила Тереза.