— Куда вы, люди?! — кричал во весь голос. — Назад! Навались миром! На слом!

Один не выдержал. Это был крепкий подросток. Он изловчился и, прыгнув, повис на руке у печенега. Впился зубами в плечо так, что степняк взвыл. Пытался сбросить мальчишку и не мог… Кто-то поднял брошенное копье, кто-то булыжник. Круг степняков разомкнулся, а еще через минуту они обратились в бегство.

— Гни поганых! Дави! — повернула за ними толпа. В небольшой каменной церковке, желтой, будто застарелого воска, набилось множество народу — молящегося, плачущего, дрожащего от страха. Печенеги рвались к двери, метали стрелы и копья в окна. Люди молились так горячо, с таким исступлением протягивали к образам руки, что казалось, церковь вот-вот вознесется на небо со всем этим перепуганным людом, но печенеги взломали-таки двери. Началась невиданная резня — младенцев трудных и тех не щадили. Рвали серебряные оклады с икон, кадила, лампады. Вырывали серьги из ушей, рубили пальцы с кольцами…

Когда Илейка прискакал сюда, здесь все уже было закончено. Ручейки крови текли на паперть; раскачивалось паникадило.

Илейка поскакал назад, к нему пристала ватага ремесленников, /сой у кого были луки и копья, у большинства топоры. Напрудили переулок, ждали, когда покажутся печенеги. Стояли, прижимаясь друг к другу тесно, как плахи в частоколе, дышали в затылки. Тускло поблескивала сабля в руке Илейки, черные топоры не светили. И печенеги показались — они ехали рысью, придерживая руками награбленное добро.

— Сладим? — прошептал кто-то.

— Тсс! — оборвал другой.

Степняки рванулись, и завязалась неравная сеча. Они порубили умельцев, притиснули Илейку к забору. В какой уже раз смерть заглядывала ему в глаза. Ничего не оставалось делать. Ухватился за забор, свалился в кусты смородины, побежал, пока не споткнулся. Споткнулся о долбленое корыто, в котором еще было немного воды, с жадностью напился. Отдышался, пошел к хоромам.

Занимался тихий рассвет, совсем невпопад голосил петух. Сумрак оседал, припадал к земле, сливался с нею. Выступали сонные деревья. Илейка увидел, как мною висит кругом зеленых еще яблок. Он узнал двор старого кравчего. Да вон и вязанки желтого камыша стоят, как шалаши, и та самая телега. Ворота настежь открыты, валяется пустой сундук. А где же хозяин, где кравчий? А вот и он. Стоит у дерева, рассматривает что-то под йогами. Руки его бессильно свесились, в груди торчат два коротких копья. Он мертв, но глаза открыты…

Илейка положил Григория в траву ногами к восходу. Ему показалось, что какая-то колдовская сила кружила его всю ночь по городу и привела обратно. Или судьба? Может быть, — он никогда не бежал от нее, а всегда бросался навстречу, и она берегла Илью, словно хотела до конца испытать его, узнать, где же предел упорной храбрости крестьянского сына. Но такого предела не было. «В бою тебе смерть не писана», — сказал тогда калика. С той норы и пошло — нет смерти Муромцу…

Скорым шагом направился к валу. Знал, что печенегов в городе нет, — тяжело нагруженные добычей, они не рискнули бы остаться в нем. Два всадника скакали навстречу. Муромец узнал побратимов, хоть лица их были измазаны пеплом и кровью. Они привели с собой коня, тоже печенежского, невысокого, но сильного.

— Илья! — еще издали махнул рукой Алеша. — Живой, чай? С недобрым утром тебя!

— Илейка, ты? — обрадовался Добрыня. — Коня тебе привели, не нашего, злобный, как барс.

Илейка взобрался ему на хребет.

— Где степняки?

— Стоят под холмами, — отвечал Добрыня, — добычу делят, скот наш режут.