Снова и снова проклинал свою память Виридовикс. Мука терзала его $chc, пылая красным огнем. Время шло, но легче от этого не становилось. Он слишком хорошо помнил, как увидел тело Сейрем… Если бы им не знать тех немногих дней любви. Если бы только умереть вместе с той, что подарила ему счастье.

– Грош цена моим пожеланиям, – сказал он самому себе. – О, будь же все проклято!

Горькая слеза скатилась по щеке Виридовикса. Батбайян повернулся на звук голоса.

– Нет смысла, – сказал он каменно. – Слеза замерзнет на лице. Будет больно.

Нынешним летом сын кагана еще был восторженным юнцом. За несколько недель он постарел лет на десять. Его лицо осунулось, морщины залегли на лбу и в углах рта…

В тот день Батбайян предложил Виридовиксу поджечь лагерь Таргитая.

– Это предупредит других пастухов. Кто‑то еще мог остаться в живых, – сказал сын вождя. – Кроме того, огонь может приманить псов Варатеша.

Холодное жадное пламя загорелось в его единственном глазу. Он похлопал по своему луку.

Тогда они нашли удобное для засады место. Они хотели дорого отдать свои жизни и забрать с собой как можно больше врагов. Но бандиты не вернулись. Когда наконец стало ясно, что Варатеш не придет, Батбайян вскочил и сорвал с изувеченного глаза повязку.

– Когда я буду убивать их, – сказал он, бросив ее на землю, – пусть знают, кто я такой!

Он убил четверых, одного – вчера. Кельт – на одного меньше. Они жили изгоями. Наименьшая из всех превратностей судьбы, что постигли их после того, как война против Варатеша обернулась катастрофой.

Бандитский вожак и его головорезы владычествовали над степью. Как шакалы, преследовали они бывших вождей кланов. Но ни Виридовикса, ни сына Таргитая они так и не поймали.

А те появлялись и исчезали, как призраки. Исчезнувший козел здесь, убитый воин там, еще в одном месте пропажа двух лошадей. И метель заносила все следы… Виридовиксу еще никогда не доводилось жить столь суровой и тяжелой жизнью. И все‑таки это была жизнь.

На ночь они с трудом поставили палатку. Руки в толстых рукавицах слушались плохо. Несмотря на то что палатка была разбита с подветренной стороны большого сугроба, сильный северный ветер проникал сквозь войлок. Закутавшись в одеяла, они придвинулись ближе к огню, на котором жарили куски баранины. Держать мясо свежим всю зиму совсем нетрудно, подумал Виридовикс. Главная трудность – разморозить его перед тем, как съесть.

Кельт обтер жир с подбородка и облизал пальцы. Попробовали бы римляне жить в такой холодине со своими сухими хлебцами и жиденькой кашкой. Красное мясо – вот единственное, что поддерживало здесь человеческую жизнь.

Вместо того чтобы вытереть жир, Батбайян растер его по лицу.

– Так не обморозишься. – В эти дни он говорил мало и только по делу.

– В другой раз, парень.

Виридовикс извлек свой меч и посмотрел, нет ли ржавчины. Из‑за постоянной влажности она легко расползалась по металлу. Галл заметил на клинке маленькое красное пятнышко, но не понял, что это было: ржавчина или засохшая кровь.

– Не помешает смазать жиром и меч.

Где‑то далеко завыл волк. Голос зверя звучал холоднее самой ночи. Одна из лошадей нервно захрапела.

– Утром опять пойдем на север? – спросил Виридовикс.

Губы Батбайяна растянулись:

– Где еще мы сможем зарезать двух‑трех вонючих собак, как не на севере? И стад там больше.

Его единственный глаз сверкнул в отблеске костра. Вторая глазная впадина тонула в тени.

Угнетающее чувство бессмысленности охватило галла.