Лане всего несколько раз, ещё в "Сан-Квентине", довелось посидеть за рычагами управления такого красавца, но даже её скудного опыта хватало, чтобы по достоинству оценить мастерство водителя. Тяжеленный и в сравнении с той же "Саламандрой" не слишком маневренный, сейчас "Василиск" буквально крался, почти беззвучно скользя над землёй.

Из правой передней дверцы остановившейся машины выпрыгнула фигура в тактическом шлеме и полной броне. Силуэт заметно утяжеляли контуры гравиподвеса, но двигался человек так, что будь здесь Конрад Дитц — немедленно поставил бы его в пример дочери.

А потом "Василиск" словно взорвался, выбрасывая из своего нутра всё новых и новых людей. Несколько секунд — и за спиной первого человека образовался ощетинившийся оружием полукруг. Часть стволов была направлена наружу, часть — на Лану. Что ж, обидно, но правильно. С чего бы им ей верить?

Лану пошатывало, однако перед приближающимся офицером — лейтенантский пунктир на левом плече сверкал в свете прожекторов почти нестерпимо — она постаралась стать как можно ровнее. Мышцы спины взвыли, сопротивляясь насилию, а уж подъем руки на предмет отдания чести…

— Мэм, рядовая Дитц, мэм!

Некоторое время офицер стоял (стояла?) неподвижно и молча. В черноте забрала отражался кто-то незнакомый Лане и имевший предельно жалкий вид. Что-то вроде отощавшей дворняжки-пустолайки с фермы Кронбергов, ещё более непрезентабельной по сравнению с красавцем Руди.

Потом руки лейтенанта поднялись, что-то щелкнуло, причмокнуло, и шлем покинул свое законное место, переместившись под мышку. И вот тут-то Лана Дитц испугалась по-настоящему.

Белые — не седые, а именно белые как мел — волосы, брови и ресницы в сочетании с черными стрелами родовых знаков без тени сомнения причисляли лейтенанта Дюпре к строго определенному прайду. Как саму Лану — разноцветные глаза.

Когда дочь Конрада Дитца, будучи старшеклассницей, подрабатывала в "Белом котёнке", манера частенько заглядывавших вояк приветствовать друг друга казалась ей граничащим с выпендрежем позёрством. Но сейчас ладонь правой руки сама собой сжалась в кулак и стукнула по левому плечу. Голова склонилась, подбородок уперся в грудь, насколько позволил шлем:

— Рри Зель-Ройт!

— Рри Зель-Гар! — пророкотала лейтенант Дюпре и вдруг оказалась совсем рядом. — Эй-эй, не падай! Ким!!!

Между жалостью и сочувствием есть существенная разница. Принято считать, что жалость унижает. Поэтому лейтенант Дюпре никогда никого не жалела. Убить — никаких проблем, работа у неё такая, но унижать? Дурной тон.

И когда лейтенант поймала себя на том, что, кажется, начинает жалеть Лану Дитц, она самым решительным образом приказала себе не дурить. Девчонка не заслужила жалости. Жалость для слабых. А тем сильным, которых жернова обстоятельств попытались перемолоть, да так и завязли, не справившись с задачей, полагаются сочувствие и помощь. Иногда ещё — хороший увесистый нокаут, чтобы не мешали помогать. В случае Дитц последний пункт был весьма актуален.

Сначала она самым тривиальным образом отрубилась. Ну, это-то понятно: задачу выполнила, помощи дождалась — вот сознание и сделало ручкой. Сложности начались через минуту. Ким, на свою голову почти мгновенно выдернувший девчонку из отключки, столкнулся с отчаянным сопротивлением. Она отпихивала руки медика. Выворачивалась. Требовала бросить её и спасать того парня, Кристенсена. Порывалась куда-то бежать. Мягкие увещевания врача вдребезги разбивались об идею-фикс, полностью завладевшую пациенткой.

— Дитц! — рявкнула Эрнестина, у которой пока хватало забот и без вздорной девчонки. Надо разведчиков послать, наладить освещение и связь под землей, а тут возись ещё с этой! — Сама будешь смирно лежать, или парней кликнуть?

Секунду спустя она прокляла свой язык — такая смесь ненависти и застарелой боли соткалась на измученном лице.