Январь выдался лютым, морозным, печи в домах топились едва ли не круглосуточно. Снегу намело изрядно.

Каждый сезон имеет свои болезни. Осенью и весной — это обострения язвы желудка и двенадцатиперстной кишки, а зимой — отморожения. Немного проморгал — и вот уже нос отморозил, и щёки. Так окружающие сразу говорят, что кожа побелела, надо растирать. Хуже с ногами — их окружающим не видно. Иногда даже тепло одетые ноги морозили, если долго сидели неподвижно. Хуже всего приходилось путешествующим: купцам, ездовым, служивым людям, курьерам — да просто попавшим в непогоду.

И посыпались к Никите обмороженные. Нос и щёки, как правило, отходили. Кожа, конечно, облезала, но кровоснабжение головы и лица хорошее, восстановление шло быстро. Хуже дело обстояло с пальцами ног и стопами. Они дальше всего удалены от сердца, и кровь к ним поступает с уже пониженной температурой. На морозе ноги сначала мёрзнут, а потом теряют чувствительность. Человек успокаивается, а пальцы отмерзают. И стоит с мороза зайти в тепло, как пальцы начинают дико, до крика болеть.

Вот такой пациент и приехал к Никите, причём сам, на санях. Кое-как приковыляв в кабинет, он упал на лавку.

— Лекарь, выручай! Пальцы на ногах болят — сил нет, едва до утра дотерпел.

Ванюшка помог болящему снять валенки, размотал портянки и отшатнулся в ужасе. Пальцы ног были чёрные, как будто обугленные.

— Как же ты так ухитрился, купец?

— С обозом к Москве, домой, из Суздаля возвращался. Буран метёт, мороз крепкий. Заплутали немного — путь-то санный замело. Замерзать стали, деревья принялись рубить, костры жечь. Вроде до утра кое-как дожили. А домой вчера приехал, разделся, согрелся, горяченького поел, попил. А ночью криком кричал, так болят, как будто грызёт их зверь невидимый.

— Плохо дело, купец. Как звать-то тебя?

— Герасим.

— Пальцы отрезать придётся.

— Да ни в жизнь! Как же я без пальцев? Кто меня кормить будет?

— Жить без пальцев будешь, и ходить тоже. А если ничего не делать, обе ноги пропадут. Омертвели пальцы-то; гниль вверх пойдёт — придётся по колени ноги отнимать.

Купца прошибла слеза. Потом он в ярости сорвал шапку и швырнул её на пол:

— Вот жизнь проклятая! Куда ни кинь — всюду клин! Режь!

Ему тут же дали наркоз и удалили по четыре пальца на каждой стопе. Большие пальцы удалось сохранить — они самые главные, опорные.

Отойдя от эфира, купец сначала матерился, как последний разбойник. Потом пришёл в себя и первым делом посмотрел на ноги.

— Слава богу, целы!

— Целы, Герасим! И даже по большому пальцу на каждой стопе удалось сохранить. Плясать не будешь, но ходить — вполне. Полежишь у меня неделю, а то и дней десять — мази поприкладываем, перевязки поделаем.

— А лошадь как же? Она же у лекарни стоит! Замёрзнет, да и кормить надо.

— Что же ты сам приехал, без родни?

— Одни бабы дома. Мать-старуха, жена да три дочки. Кому ехать?

— Тогда сказывай помощнику моему, где живёшь — он лошадь домой вернет. Жалко животину!

Купец объяснил, как к нему добраться.

— На Варварке — там церковь на углу, третий дом по правую руку. Спросишь дом купца Яхонтова — меня там каждая собака знает. Только пусть он не говорит моим, что пальцы отрезали, пусть скажет — лечится, мол. А то день и ночь выть будут. Придёт время — сам вернусь, на ногах.