Я со значительным видом обвел глазами зал.

— Да, товарищи, в партии есть дискуссия. Есть разные мнения по поводу НЭПа, по поводу темпов индустриализации. Но есть решения съездов, есть линия Центрального Комитета. И для каждого настоящего большевика, для каждого комсомольца, эта линия — закон! — я тут же добавил несколько фраз Ильича о единстве, подчеркивая, почему нужно придерживаться мнения партии, а не спорить с ним. — А что нам предлагают эти так называемые «критики»? — продолжил я. — Они предлагают нам вернуться к методам военного коммунизма, к «закручиванию гаек». Они зовут нас на баррикады мировой революции, забывая о том, что наша главная задача сейчас — построить социализм в одной, отдельно взятой стране. ЦК партии решил одно, а они не признают своего поражения и пытаются протащить другое! Они противопоставляют себя партии, пытаются создать свою фракцию, ослабляют наше единство перед лицом мирового империализма. И кем бы они ни прикрывались, какими бы громкими именами ни жонглировали, их фракционная деятельность — это удар в спину нашей революции! Это — объективная помощь нашим врагам!

Слова мои звучали жестко, чеканно, гвоздями вбиваясь в сознание слушателей. Имя Троцкого не было названо, но все прекрасно понимали, о ком идет речь.

— Некоторые тут говорят о «свободе критики», о праве на «особую платформу». Но давайте вспомним, чему учил нас товарищ Ленин! Еще на X съезде он прямо сказал: «Довольно оппозиций!». Почему? Потому что мы — не говорильня, не клуб по интересам. Мы — боевой штаб пролетарской революции! И в нашем штабе не может быть нескольких приказов, не может быть фракций, тянущих в разные стороны! Ильич в своей резолюции «О единстве партии» черным по белому написал, что любые фракционные выступления должны вести к немедленному исключению из партии. Это — его политическое завещание нам! И тот, кто сегодня пытается создать свою фракцию, кто противопоставляет себя решениям Центрального Комитета, тот идет против Ленина, тот предает дело всей его жизни!

Шумок пробежал по залу — имя Ленина, как всегда, произвело должное впечатление.

— Нам не нужна их «критика», которая ведет к расколу! — закончил я. — Нам нужно железное, монолитное единство вокруг нашей партии, вокруг ее Центрального Комитета! И тот, кто против этого единства, тот — враг!

На секунду воцарилась тишина. Но вот сначала один студент робко захлопал, потом к нему присоединились еще хлопки… С трибуны я сошел под оглушительные аплодисменты. Оппоненты были раздавлены. Вместо спора с ними, я предпочел их заклеймить. Провести черту: по эту сторону — мы, партия, единство, по ту — они, фракционеры, раскольники, пособники врагов.

Да, я понимал, что такие «методы» будут очень популярны позже, во времена, которые назовут «репрессиями». И применять их мне было не очень приятно. И если бы троцкисты не несли четкий курс на разрушение и раскол, я не стал бы так поступать. Но ничего полезного в их действиях я не видел, вот и пошел по более простому и жесткому варианту.

* * *

После этого собрания все изменилось. Ропот в коридорах стих. На меня стали поглядывать не только с уважением, но и с опаской. Пришло понимание, что я перестал быть просто «своим парнем», активным студентом. Теперь я стал представителем власти. Маленьким, но настоящим, и от этого немного страшным. И, как ни странно, это новое ощущение мне нравилось. Чувствовалось, как я расту, набираю силу. И что это — только начало.

Жизнь шла своим чередом, поделенная между тремя мирами: гулким, пахнущим раскаленным металлом миром завода; тихим, пыльным миром институтских аудиторий; и моим любимым, самым настоящим — миром нашей радиолаборатории.