— Леня, ты что? — спросил он с удивлением. — Это же никуда не годится!

— Почему? — опешил я. — Что-то не так с содержанием?

— С содержанием-то все в порядке, — вздохнул он. — Даже очень хорошо, я бы сказал. А вот с формой — беда.

— С какой еще формой?

— С языковой, — Алексей посмотрел на меня, как на неразумное дитя. — Ты что, газет не читаешь?

Он взял со стола свежий номер газеты «Комуніст» и ткнул пальцем в передовицу.

— Вот, читай.

Я взял газету. И ничего поначалу не понял. Почему-то она была на украинском языке.

— Что это?

— Це українська мова, товаришу Брежнєв, — с деланным, ироничным акцентом ответил Алексей. — С недавних пор — язык нашего делопроизводства.

И тут до меня дошло. Коренизация. Политика, о которой я читал в учебниках истории, но как-то не придавал ей значения, вдруг обрушилась на меня во всей своей бюрократической красе.

— Пришел циркуляр из ЦК КП (б)У, — продолжал меж тем Алексей. — В рамках борьбы с великорусским шовинизмом и для развития национальных культур, все официальное делопроизводство, вся отчетность, все вывески в учреждениях переводятся на украинский язык. В обязательном порядке. Так что, дорогой товарищ, будь добр, переписывай свой гениальный отчет на мову. Иначе его в горкоме даже читать не станут.

Глава 19

Эх, и хлебнул я горя с этой «мовой» — мама дорогая! Сидел над отчетом, как средневековый монах над еретическим трактатом. Простая, казалось бы, задача — изложить на бумаге наши успехи с радиолабораторией — из-за этого идиотского формализма превратилась в настоящую пытку. Я — человек, привыкший мыслить формулами и схемами, вдруг столкнулся с вязкой, неподатливой материей нового, казенного украинского языка.

Слова, которые я знал с детства, которые были частью меня, вдруг стали чужими, неправильными. Нужно было писать не «институт», а «інститут», не «радио», а «радіо». Привычные русские обороты заменялись какими-то громоздкими, искусственными конструкциями. Но особенно бесило то, что в общем-то, все было понятно и так, что на русском, что на украинском. Но надо было вот именно «на украинском». А нафига, если и так понятно? Как будто нам делать нечего, одни буковки заменять другими!

— Олексию, а як буде по-вашому «передающая антенна»? — спрашивал я у своего товарища-комсорга.

— «Передавальна антена», — не отрываясь от своих бумаг, отвечал он.

— А «конденсатор переменной емкости»?

— «Конденсатор зминной эмности», — вздыхал Алексей.

— А «синхронная передача»?

— Та бис його знае! Слухай, Ленько, купи соби словник. И не морочь мени голову, бо в мене и так вид цих паперив голова пухне!

В общем, переписывал я этот отчет трижды, и каждый раз он мне не нравился все сильнее. Выходило нечто страшно корявое, неестественное, как будто его писал иностранец, но, в конце концов, я его одолел. И, отправив бумагу в горком, я решил разобраться: что за блажь пришла в голову партийному руководству? Начал расспрашивать, читать газеты, слушать разговоры в институтских коридорах. И то, что я узнал, меня, мягко говоря, удивило.

Я-то думал, что украинизация — это недавнее изобретение большевиков, их попытка заигрывать с национальными окраинами. Но, как оказалось, корни этого явления уходили гораздо глубже, еще в царские времена. Просветил меня на сей счет председатель военного общества Рогов:

— Ты думаешь, Ленька, это наши придумали? — произнес он, доставая из шкафчика графин с подозрительной прозрачной жидкостью.