— Вздрогнем! — поддержал я. — А большевики?

— А большевики эту идею подхватили, — усмехнулся мужчина. — Сначала — чтобы воевать против царя. А теперь — чтобы показать всему миру, и в первую очередь той же Англии: «Мы — не такие! Мы не тюрьма народов! Мы — свободный союз свободных республик!». Понимаешь, какая хитрая тут игра? Они выбили у Запада их главный козырь. Теперь англичане не могут обвинить нас в угнетении национальностей. Наоборот, мы теперь — главные защитники и покровители национальных культур. Но только, Леонид, как бывает у нас всегда, увлеклись с этим делом. И пошло все не туда!

— Язык-то он, может, и хороший, певучий, — заключил Рогов, прикрывая тяжелой пробкой графин с водкой, — да только чего ж его силой-то в глотку пихать? Я всю жизнь по-русски говорил, и дед мой говорил. И что же, я теперь — «великорусский шовинист»?

Слушал я все это и в голове, в моем сознании человека из будущего, складывалась крайне неприглядная картина. Уж кто-кто, а я-то прекрасно понимал, о чем он говорит: на местах эта, в общем-то, неглупая и вполне дальновидная политическая игра превратилась в откровенный фарс и издевательство над здравым смыслом. Русскоязычные города, такие как Харьков, где по-украински почти никто и не говорит, вдруг должны теперь стать украиноязычными! Партийным, советским, хозяйственным чиновникам, не сдавшим экзамен на «мове», грозили увольнением. В школах и институтах вводилось обязательное преподавание на украинском, хотя для этого не было ни учебников, ни квалифицированных преподавателей. Конечно, все это вызывало сначала недоумение, потом — насмешки, а затем глухое, пока еще неявное, но от этого не менее сильное сопротивление.

Н-да… Уж я-то помнил, чем вся эта «дружба народов» закончится: как эти, казалось бы, безобидные языковые игры, эти «культурные» различия, через несколько десятилетий превратятся в настоящую, кровавую вражду. Как на этих дрожжах взойдет уродливое, человеконенавистническое тесто украинского национализма. И вот — здесь и сейчас зарождалась истоки этой трагедии. В этих циркулярах, в этих переписанных наспех вывесках, стремительно исчезающих русских газетах и также быстро заполоняющих все киоски газетах украинских, в глухом раздражении миллионов людей — от приехавшего в город крестьянина, что и по-русски то толком читать не умеет, не то что по–украински, и до ответственных работников, вынужденных заучивать речи на чужом языке.

И что я мог сделать? Противостоять этому открыто? Безумие. Меня бы тут же раздавили, обвинив в том самом «великорусском шовинизме» или еще чем-нибудь этаком. У нас же любят обвинять… Но и сидеть сложа руки, зная, к чему все это приведет, я не мог.

Нужно было что-то придумать. Найти какой-то другой, обходной путь. Не бороться с коренизацией, а попытаться направить ее в другое, менее опасное русло. Предложить такую идею, которая, с одной стороны, соответствовала бы генеральной линии партии на развитие национальных культур, а с другой — не противопоставляла бы русских и украинцев, а, наоборот, сближала бы их.

Понятно, что тема эта, огромная и важная, вполне была поводом для очередного послания товарищу Сталину. Но торопиться я не стал: вопрос национальной политики сложен и неоднозначен. Надо было собрать сначала побольше фактов, свидетельствующих в мою пользу, причем фактов бесспорных, весомых. Требовались конкретные, живые примеры того, как эта самая «коренизация», или, как ее здесь чаще называли, «украинизация», претворяется в жизнь и какая хрень из этого выходит.