— Я запомню ваше обещание, сеньор, — произнес проводник.

— Кажется, об этом предмете теперь сказано достаточно, — сказал Лоран, — да и говорить, вроде, больше нечего… Сколько миль осталось еще до Панамы?

— Около восьми, если ехать по окольной дороге, напрямик же не более пяти.

— Можно ли рассчитывать быть в городе до заката солнца, если ехать окольной дорогой?

— Это трудно, даже невозможно.

— А напрямик?

— Очень легко, но предупреждаю вас, дорога утомительная.

— Эка невидаль для нас! — вскричал Мигель.

— Что же вы решили, сеньор?

— Мы поедем напрямик.

— Очень хорошо. Тогда надо двинуться в путь через час.

— Во сколько, примерно, мы будем в городе?

— Самое позднее — в четыре.

— Прекрасно, этого-то я и хочу… Ты хорошо знаешь Панаму?

— Так же, как и эту пустыню.

— Дон Хесус сдал мне внаймы свой дом, куда я прямиком и намерен отправиться.

— Который из домов? У дона Хесуса их в городе три.

— Тот, что называется Цветочным домом.

— Дон Хесус отдал вам внаймы Цветочный дом? — воскликнул в изумлении проводник.

— Да, а что же ты находишь в этом удивительного?

— Ничего… и вместе с тем очень много.

— Не понимаю.

— Человек этот, должно быть, сошел с ума, если согласился уступить вам этот дом… или кто-нибудь подсказал ему это.

— С какой целью?

— Не знаю, но совет, во всяком случае, исходит не иначе как от друга, вам же остается только радоваться такой удаче.

— Почему?

— Ах, черт возьми! Ты пугаешь меня, любезный Хосе!

— Чем же, сеньор?

— Если я буду постоянно проваливаться в разные люки и тайники, мне придется плохо в моем жилище; меня окружат невидимыми шпионами, которые будут следить за каждым моим движением, подслушивать каждое мое слово, ловить все, что я захочу скрыть, — словом, я буду связан по рукам и по ногам и, подозревая измену, не посмею ни шевельнуться, ни сказать слова.

— Успокойтесь, ничего подобного не будет. Только два человека знали все тайны этого дома: один из них — тот, кто его строил, но он умер.

— А другой кто?

— Другой — я.

— Эге! Славная штука! — вскричал Мигель.

— Ты? — переспросил дон Фернандо или, вернее, капитан Лоран.

— Именно я, сеньор.

— Я ничего не понимаю, Хосе.

— Объяснение мое будет коротко и ясно, сеньор, слушайте.

— Я слушаю.

— По причинам, о которых вам знать теперь нет ни малейшей надобности, я попал в Панаму ребенком, едва достигнув десяти лет, но я был высок и силен для своего возраста, смотрел бойко и понравился капитану испанского торгового судна. Этот добрый человек купил меня, оставил при себе, мало-помалу привязался ко мне и — поскольку я с полной откровенностью рассказал ему свою историю, ничего не утаив, — был тронут моей несчастной судьбой и дал мне свободу, когда я достиг пятнадцати лет. Свободой своей я, однако, не воспользовался и остался при своем благодетеле. Я поклялся не расставаться с ним до его смерти. Капитан Гутьеррес Агуире, как звали моего хозяина, главным образом занимался контрабандой жемчуга. Он нажил неплохое состояние, занимаясь этим промыслом, но рисковал головой — испанское правительство не шутило с контрабандистами.