Только одно из этих указаний было легко осуществимым, а оно, по-видимому, и было самым главным. Я взял фигурку без лишних колебаний и рассуждений и сунул ее с отвращением в левый боковой карман пиджака, где она выпирала некрасивым бугорком. С этим покончено, что дальше? Приготовившись снова собрать листки в стопку, я перевернул последний лист и положил его сверху на остальные, заметив по ходу дела, что на обратной стороне имелась пара рукописных строк. Они были начертаны твердым неторопливым почерком, характерным для первых страниц; я прочитал:

Буду ждать тебя в малой гостиной в полночь на следующий день после твоего Открытия. Помни, что ты должен быть один.

Что-то заставило меня выпучить глаза, вскочить со стула и ощутить дрожь во всем теле: не содержание этой приписки, а качество чернил – темно-голубые или черные, совсем не выцветшие, как будто их нанесли на бумагу только сегодня. Но ведь такое невозможно!

Меня охватило сильное, но (опять) безрассудное стремление что-нибудь срочно предпринять. Нужно было сейчас же найти Люси. Я слышал, как она говорила, что после обеда она собирается…

Чем-то заниматься? Где? Вот! – почитать книгу, полежать на солнце в саду. Я схватил записку и выскочил из кабинета, пересек прихожую, открыл парадную дверь и дошел до юго-восточного угла дома. Люси сидела в складном кресле на лужайке, Ник был рядом с ней. Спотыкаясь неуклюже в густой траве, чувствуя, как серебряная фигурка хлопает по бедру, я побежал к ней:

– Люси, взгляни-ка на это. Чернила.

– Что это такое?

– Посмотри на цвет чернил. Новые, свежие чернила. Так ведь?

– Не вижу…

– Нет, нет, на другой стороне, вот здесь. Это свежие чернила, как ты считаешь?

Она колебалась, но в конце концов, возвращая мне бумагу, сказала:

– Лично мне они не кажутся свежими.

Да, она была права. Надписи и с этой, и с той стороны были бурыми, выцветшими. Ты хоть как дергайся, от этого, очевидно, ничего не изменится. Он сделал так, что чернила выцвели, или скорее всего он сделал так, чтобы они выглядели невыцветшими минуту назад. Я заметил только теперь, что Люси в темно-синем купальнике, бретельки которого спущены, на коленях у нее книжка в яркой обложке и ее, видно, слегка разморило на солнце. Ник взял у меня бумагу, быстро осмотрел ее и затем начал читать. Он был только в плавках и сандалиях.

– Нет, старик, – сказал я, – теперь я рассмотрел как следует. Не знаю, почему мне показалось… Должно быть, из-за освещения. В кабинете оно слабое. Освещение. Надо включать свет.

– А о чем тут, папа? – спросил Ник.

– Понимаешь, это… отрывок письма или что-то в этом роде, я так полагаю. Я нашел его.

– Где?

– Я рылся в старом буфете, и эта бумажка была там засунута среди всякого хлама.

– Тогда каким образом она могла быть написана свежими чернилами?

– Не знаю. Мне просто показалось, что они выглядели как свежие.

– Что это означает? Какой «серебряный друг», какое «открытие»?

– Я не знаю. Понятия не имею.

– Тогда из-за чего весь этот шум? У тебя такой вид…

– Пустяки, не о чем говорить.

Машина, которую я узнал, развернулась и остановилась у главного входа в гостиницу – зеленый «мини-купер», принадлежавший супругам Мейбери.