Так, в полной неизвестности, прошли два года. Айрис и Чарльз прямо говорили, что Сакса уже нет в живых. У меня на его счет не было ни интуитивных догадок, ни экстрасенсорных прозрений, просто смутное ощущение, что я его больше не увижу. «Смутное», потому что я давно перестал что-либо понимать. В первые месяцы после его исчезновения меня раздирали довольно бурные и противоречивые эмоции, но, когда они сгорели дотла, в душе не осталось ни гнева, ни скорби. Его отсутствие перестало восприниматься как личная трагедия. Мое воображение спасовало. Сакс стал «черной дырой». Из пропавшего друга превратился в пример моих ограниченных способностей проникать в суть вещей, в символ непознаваемости мира. Я выражаюсь туманно, но иначе не получается. Айрис обозвала меня буддистом, и она по-своему права. Христианка Фанни настаивала на том, что Бен рано или поздно вернется, атеисты Айрис и Чарльз яростно доказывали прямо противоположное, и только я как верный последователь дзен, для которого существует лишь Абсолютная Пустота, не мог ничего сказать по этому поводу. Впервые за все время, что Айрис меня знала, я не имел собственного мнения.

А жизнь продолжалась. Вняв призывам, мы постепенно свыклись с мыслью, что Сакса нет. Фанни теперь жила с Чарльзом, и мы с Айрис не могли не признать, что он человек достойный. За тридцать пять, архитектор, разведен, отец двоих сыновей, умен, по уши влюблен в Фанни — не к чему придраться. Со временем мы подружились, и для обеих пар наступила новая эра. Когда год назад Фанни сказала, что не собирается ехать летом в Вермонт (а может, уже никогда туда не поедет), ей пришла в голову мысль, что мы с Айрис могли бы там пожить вдвоем, причем это нам ничего не будет стоить. Мы согласились с условием, что оплатим расходы по содержанию дома: коммунальные услуги, налоги и прочее. Вот как случилось, что я оказался в августе месяце в Вермонте, — тут-то, нежданно-негаданно, и нагрянул Сакс, выпрыгнул, как черт из табакерки, когда я уже не чаял его увидеть. Однажды среди ночи подкатил к дому на разбитом синем «шевроле», провел с нами пару дней и снова исчез. Эти два дня он говорил без умолку, его словно прорвало. Наконец я все узнал из первых рук. Он очень хотел быть правильно понятым, поэтому старался не упустить ни одной существенной детали.

После того как мы с Айрис и Соней от него уехали, он с удвоенным рвением взялся за работу. Наши разговоры о «Левиафане» явно пошли на пользу, и он дал себе слово не возвращаться в Нью-Йорк, пока вчерне не закончит роман. Дело спорилось, и он наслаждался своим монашеским образом жизни, как в лучшие времена. Как-то раз, ближе к вечеру, вздумалось ему прогуляться, вместо того чтобы побросать мячи в баскетбольную корзину. Стояла середина сентября, воздух посвежел, запахло осенью. Он надел шерстяную охотничью куртку и двинулся вверх по склону, в северном направлении. До сумерек оставалось не так уж много времени, так что через полчаса он рассчитывал повернуть назад. Ему захотелось углубиться в лес, полюбоваться первыми желто-красными листьями и закатным солнцем, мелькающим между кронами берез и кленов. Взбираясь на холм, он прикидывал, чем бы побаловать себя на ужин.

В лесу, вместо того чтобы наслаждаться красотами природы и провожать взглядом улетающие на юг стаи, он начал думать о книге. Перебирая в памяти написанные за день страницы, сочинял на ходу новые варианты, намечал план работы на завтра. Под ногами шуршала палая листва, хрустели сухие ветки, а он себе шел и шел, проговаривая вслух целые куски и не замечая ничего вокруг. Сколько он так шагал, неизвестно, но в какой-то момент видимость резко ухудшилась. Солнце село, сгустилась тьма. Он огляделся, пытаясь сориентироваться, но место было незнакомое. Чувствуя себя глупым мальчишкой, он побежал обратно. Через несколько минут окончательно стемнеет, а у него ни фонарика, ни спичек.