— Это тоже выдумка?

Он издал тихий звук, похожий на стон.

— Нет. Это дерьмо было совершенно искренним.

— В таком случае тебе не трудно вообразить, каково вглядываться в себя и не понимать, что там находится внутри. Ты меня понял?

Робби медлил с ответом, затаившись в темноте.

После того, как он снял Хитреца и сообщил Ивон о Кармоди и подозрениях Уолтера, они некоторое время поездили по городу. Он сердился, чувствуя себя обманутым. Потом, наблюдая за Ивон, видя ее потерянность и смятение, смягчился. А она, шокированная неожиданным возвращением давно забытого прошлого, все пыталась высчитать, во что обойдется этот прокол для операции и для нее. Если бы Робби тогда высадил ее на углу, она бы, наверное, не сумела добраться до дома.

— Зачем заранее паниковать? — сказал он. — Может, ты вовсе и не прокололась.

— Хорошо бы, — отозвалась она. — Но свою работу я должна продолжать в любом случае.

Наконец Ивон созрела для того, чтобы отправиться к Макманису. Робби остался ждать ее в машине.

Она вошла в кабинет к Джиму и молча положила на стол Хитреца.

— Как по-вашему, — спросил он, — Вунча удалось успокоить?

— Надеюсь, да, — промолвила Ивон. — Что касается Робби, то он почти уверен. А Сеннетт? Взбесился?

— Естественно. Говорит, во всем виноваты «перевозчики». Они должны были предусмотреть подобную ситуацию. — Джим мрачно усмехнулся. — Интересно, как вы ответили на вопрос анкеты, где требовалось перечислить все любовные приключения за последние десять лет?

Ивон встрепенулась.

— Я об этом и думать забыла!

— Понимаю, понимаю. Вы не виноваты.

Конечно, всему виной досадное стечение обстоятельств. Агентов довольно часто узнавали копы и прокуроры. Впрочем, неудивительно. Поэтому Макманис с Сеннеттом решили, что еще не все потеряно. И Джим ее спокойно отпустил.

Когда Ивон снова уселась в «мерседес», Робби поинтересовался, не желает ли она выпить. А ей очень хотелось, и она не стала этого скрывать. Он остановился у магазина и через несколько минут принес бутылку водки. Ивон размышляла недолго. Оставаться одной сейчас просто невозможно, и чтобы хоть как-то вознаградить себя за страдания, она пригласила Робби к себе.

В холодильнике нашелся лимонад. Они смешали с ним водку и молча выпили. А потом Ивон вдруг захотелось выговориться, словно внутри нажали какую-то болезненную клавишу. «Зачем это тебе нужно? — спрашивала она себя. — Зачем?»

А затем.

Ей казалось, что молчание сейчас может разрушить душу, которая неожиданно стала очень хрупкой. Непереносимо держать в себе правду, которую так легко принять за ложь.

Стемнело. Ивон не стала задвигать шторы, и комнату украсили виньетки уличных огней и неоновых реклам. Она сидела, закрыв глаза. Робби без пиджака и туфель устроился на полу напротив, откинувшись спиной на цветистый диван, взятый напрокат «перевозчиками». Подушки до сих пор хранили неистребимый запах сигарного дыма. По вечерам, когда Ивон на этом диване смотрела телевизор, он ощущался особенно остро.

Робби приложился к бокалу и, шевеля пальцами ног в фасонных носках, продолжал размышлять над ее вопросом:

— Да, я могу представить. Ты хочешь сказать, что у тебя… такое ощущение?

— Именно, — ответила она. — Это мучит меня уже давно. Долгие годы. Очевидно, потому, что я все вложила в спорт.

Тело являлось главной заботой спортсменов. Каждый раз после игры приходилось подсчитывать потери: синяки, ссадины, растяжения, мышечные боли. Ее кожа казалась постоянно наэлектризованной.