Клифтон учился в Итоне в одной группе со мной и Стэном. Он был первым афроамериканцем, который участвовал в работе над «Юридическим обозрением». Красивый, одаренный парень, приятный во всех отношениях, слегка опьяневший от разворачивающихся перед ним великолепных перспектив. Отец Клифтона служил копом в округе Киндл, и парень всегда чувствовал себя одинаково свободно и с борцами за гражданские права, и с партийными функционерами. Он был членом муниципального совета округа и рассматривался как серьезный кандидат на пост мэра после кончины Огастина Болкарро. На некоторое время он пропал из виду, а потом я снова услышал о нем в связи с громким делом о коррупции. Это произошло вскоре после того, как Сеннетт вступил в должность федерального прокурора. Клифтона подвела радиоэлектронная аппаратура. В наши дни она стала такой совершенной. Он встретился в номере отеля с представителем организации, заинтересованной в снижении зональных тарифов в центре города. Как выяснилось, номер был оборудован подслушкой, а его собеседник находился под колпаком ФБР. В общем, Клифтон влип по уши. Он не только принял взятку в пятьдесят тысяч долларов, пообещав устроить с тарифами все как надо, — именно так он и сказал, — но и нахально потребовал, чтобы в следующий раз после всего в номере появилась девушка. И добавил еще одно слово: «белая», решившее его печальную судьбу. Такое ни один суд присяжных простить не мог.

Мне передали просьбу Клифтона помочь с апелляцией. Я пришел в тюрьму и, увидев его в оранжевом комбинезоне, не смог сдержаться. Задал вопрос, который, видит Бог, совсем не собирался задавать. «Почему? Клифтон, почему так получилось? Зачем тебе это понадобилось, обеспеченному, с перспективами?» Он грустно посмотрел на меня и ответил: «Потому, Джордж. Потому что такова жизнь. Просто теперь настала наша очередь».

Наверное, от Шерма Краудерза я услышал бы что-либо похожее. Тон скорее всего был бы раздраженный, уничижительный. Он сказал бы мне, что я дурак, если верил, будто жизнь можно как-то изменить, и объяснил бы, что несправедливо требовать от него другого поведения, когда многие поколения белых людей, обладающих такой же властью, как и он, использовали ее для повышения своего благосостояния.

Полагаю, в этом была какая-то логика, но я ее не принимал. Я не мог поверить, что Клифтон Беринг, умница и добряк, презрел абсолютно все ценности, которые — я это знал — когда-то были для него святы. Клифтон думал, что подражает некоторым белым, но он их совсем не понимал. У таких, как Брендан Туи, были курьеры, посредники и тысяча защитных слоев. Они никогда не высовывались сами, а спокойно наблюдали за всем, сидя в сторонке. Эти хитрые, коварные, высокомерные люди — можно придумать еще множество эпитетов — всегда действовали с большой осторожностью. Как он не понимал, что его представление о власти белых всего лишь гротескная карикатура? Но Клифтон все это видел именно так. Как, впрочем, и я никогда не замечал, каким одиноким ощущал себя он, несмотря на все свои таланты. Фундаментальная граница, разделяющая нас на белых и черных, вдруг разверзлась до размеров пропасти, и мы, дружившие почти тридцать лет, оказались по разные стороны. Я с грустью наблюдал, как в ней исчезает Клифтон вместе со всем хорошим, что он должен был сотворить, но так и не сумел.

И вот теперь в ту же пропасть нырнул Шерман.