Они вышли на автостоянку. Солнце уже пригревало. В некоторые дни даже бывало совсем тепло, но зима, упрямая старая ведьма, все еще цеплялась, не желала уходить. Небо заполняло уродливое месиво облаков. Робби одолевали воспоминания.

— Но, понимаешь, — произнес он, вглядываясь в масляные радуги на асфальте, — когда доходило до настоящего дела, она была излишне благонравной, как и большинство дам того времени. Вообще-то, я ничего точно не знаю. Какой-то период у нее действительно был приятель, — она сошлась с ним через несколько лет после того, как смылся мой папаша, — но все кончилось так, как обычно кончается. Однажды вечером я застал мать плачущей. Она стала уверять меня, а главным образом себя, что это к лучшему. К тому же, он был гой. Нееврей. И моложе ее. Я жутко разволновался. Невыносимо видеть, как мама плачет. Мне было тогда одиннадцать лет. Очень хотелось схватить дубину и размозжить тому парню башку. Особенно когда я представлял его, ну, понимаешь, с моей мамой. — Робби неожиданно рассмеялся. — Я по-прежнему на него зол, мне хочется его убить. — Он выпустил изо рта пар и улыбнулся Ивон, приглашая вместе посмеяться над своими чудачествами.

— Если вы оба явитесь в суд, — объяснил Стэн, — Школьник поймет, что Макманис полюбовно уладить дело не согласился. Отклонив ваше ходатайство, судья тем самым инициирует процесс предоставления документов. Но тогда Макманис обнаружит, что ваш клиент смертельно болен и в результате никто ничего не получит. Ни вы, ни дети маляра, ни сам Школьник. — Стэн был убежден, что загоняет судью в угол.

— Вы не учли только одно, — заметил Робби. — Чтобы все это уразуметь, у Барни не хватит ума.

Казалось бы, дело принимает неблагоприятный оборот, однако горевать было рано. После судебного заседания Школьник пригласил участников тяжбы — Фивора с Ивон и Макманиса — к себе в кабинет. Угостил кофе, рассказал несколько пристойных анекдотов, а затем начал изо всех сил давить на Макманиса, чтобы тот согласился урегулировать дело полюбовно.

— Джим, сегодня вы уйдете отсюда в своих гаткес. — Школьник обращался к Макманису, которого видел впервые, словно они были добрыми знакомыми уже много лет. — Вы знаете, что это значит на идиш? Могу перевести: вы уйдете в своих ботинках. Но кто знает, как все сложится в следующий раз, когда Фивор подаст другое ходатайство? И не подумайте, что мной руководит предубеждение, ни Боже мой. В подходе к этому делу я сохраняю объективность. Полную. Поверьте, единственное, чему успеваешь научиться, просидев в судейском кресле двадцать шесть лет, так только этому. Необходимо проанализировать все факты и выслушать обе стороны. Это самое главное. Кто знает, как все сложится в следующий раз? Может быть, я опять приму вашу сторону. Но с тем же успехом удовлетворю и ходатайство истца. А почему бы и нет? — Судья поднял указательный палец. — И тогда с чем же вы, Джим, остаетесь? Не понимаю, почему это страховые компании так любят цепляться за свои деньги до самого конца. Кстати, у него есть семья? — Школьник обратил на Робби невинный взор. — У истца.

В результате, чтобы дать сторонам возможность обдумать свои замечания, Школьник продлил предоставление документов на месяц. Правда, закончить встречу с нужным апломбом ему не удалось. Он говорил, не отрывая взгляда от книги записей в кожаном переплете, которая лежала у него на столе.

Хитрец все эти пассажи превосходно зафиксировал. Все шло хорошо, но принимать поздравления Сеннетт воздержался, ведь главное еще впереди. Если Школьник возьмет деньги и нормально сработает установленная в «линкольне» сложная аппаратура, то тогда, наверное, можно рассуждать об успехе.