– Еще… – призадумался государь. – Из ратных кого-нибудь воеводой поставь.

– Кого и ставить-то… – призадумался теперь и главный воевода. – Разве что Семена Глебова. Десятник, из дворян. Вроде мужик толковый.

– Людей ему оставишь с полсотни. Я глянул – в Устюжне и службу караульную не несут, а случись что, кто город оборонять будет?

– Не много – полсотни? – забеспокоился Еропкин. – С чем к свеям-то придем?

– Так ить не воевать едем, – пожал государь плечами. – От разбойников отбиться хватит, а случись чего – не упасемся.

Когда государь и главный воевода возвращались в терем, откуда-то из закоулка вышел старец Авраамий. Подождав, пока верховые приблизятся, пошел рядом. Всадники слегка придержали коней, приноравливаясь к шагу инока.

– Куда народ-то погнали? – поинтересовался старец. – Идут, ровно их на дыбу повели.

– Так на дыбу и повели, – отозвался государь.

– О, да ты у нас орел, царь-батюшка! – похвалил Авраамий царя. – Уже и татьбу воеводскую открыл!

– Тпр-р-р, – резко остановил коня Даниил Иванович и посмотрел на инока с несказанным удивлением: – А ты про воеводское воровство почем знаешь?

– Так чего тут не знать? – хмыкнул старец. – Я только по Устюжне прошелся, с народом погутарил, так про татьбу и узнал.

– Ладно, в терем приедем – поговорим. Не на улице же о том рассуждать, – сказал государь, трогая коня.

Во дворе опального воеводы в кольце охраны стояли арестанты и переминались с ноги на ногу. Вокруг суетились родичи и домочадцы, чего-то спрашивая и причитая. Вой и плач стоял страшный!

Только успел царь въехать, как под копыта его коня стали падать какие-то бабы – и молодые, и старые, и совсем девчонки. Не иначе – семья и холопки. В числе оных Мезецкий со смущением углядел и свою ночную знакомую.

– Государь-батюшка, прости его, Христа ради! – вопила дебелая тетка, размазывая по щекам свекольные румяна и сажу с бровей. – Не виноват Митрофанушка.

– Никита! – строго посмотрел царь на Еропкина, и тот сейчас же крикнул сотникам:

– Баб убрать. Воеводу – в чулан. Мужиков – в погреб.

Когда домочадцев разогнали, а арестантов определили под запоры, государь спрыгнул с седла и, кивнув старцу, пошел в опочивальню.

– Сказывай, – предложил царь, кивая старцу на лавку. – Чего ты тут выходил? Гришь, нету воровства?

– Татьба есть, а воровства – ни капельки нет. А мастера – те вообще не при делах. Им из Новгорода Великого медь и бронзу везут, они пушки и льют.

– Из Новгорода? – опешил царь. – Как так – из Новгорода?

– Ну, а откуда воевода новгородский пушки возьмет? Ты же при мне отписывал Кондрату Монастыреву – мол, ограду вокруг города чини, пушки ставь. Денег ему на пушки послал – сто рублев.

– Дак я же Монастыреву денег послал, чтобы он пушки в самом Новгороде лил!

– В Великом Новгороде-то своих мастеров при свеях извели, а пушки нужны. Медь с оловом у новгородцев есть, чего не заказать? В Туле нынче мастеров нет, одна только Устюжна и осталась. Где же ему заказывать-то? И устюжанам радость – деньги Монастырев хорошие платит. Понятное дело, что Кондрат еще и купцов потряс.

– Ай да Кондрат, ай да сукин сын! – засмеялся царь.

Новгород Великий, взятый лихим наскоком «кандальных» дворян, нужно было укреплять и от ляхов, и от шведов.