Один из ратников отворил небольшую дверь, прорезанную в воротах, и царь вместе со свитой вошли внутрь.

В формовочной мастерской (название красивое, а на вид – сарай сараем!), глазам государя предстали какие-то штуки, напоминавшие гробы (только глиняные), скрепленные обручами. Чуть в глубине мрачноватый мужик старательно обматывал канатом деревянную жердь. Даниил Иванович не был большим знатоком пушечного дела, но догадался, что в «гробах» сушатся глиняные формы, по которым и будут отливать пушки. А мастер занят как раз тем, что делает основу для формы.

Не узрев ничего интересного, Его Царское Величество отправилось дальше. Правда, от глаз Даниила Ивановича не укрылось некое недоумение Еропкина.

– Ты чего, Никита Афанасьевич? – поинтересовался царь.

– Да это я так, государь… Задумался малость, – отозвался главный воевода. – Вроде бы раньше таких форм тут не делали.

– Никита Афанасьич, да ты че наговариваешь-то? – возмутился Кубышкин. – Я же на Устюжне который год живу. В дьяках был, на заводах этих, а теперь вот, милостью государя, – приосанился Митрофан, – воеводой стал!

– Ладно-ладно, – успокоил государь возмущенного воеводу, и тот утих. – Пойдем в литейную.

Около литейных ям – как в аду: с одной стороны жарко, с другой сквозит. Но мужики, казалось, не замечали ни жары, ни холода. Вставляли в ямы формы, заливая их из двуручного чугунного ковша…

И чего воевода жалился на безлюдство? В литейном работало не меньше двадцати человек!

– Погоди-ка, – удивился Даниил Иванович, всматриваясь в жидкий поток. – А что они льют-то?

Расплавленный металл, выливавшийся из ковша, не был похож ни на железо, ни на чугун. Те, когда их плавят, отливают черно-красным цветом. Тут же явственно виделся рыжевато-белый металл.

– Бронза! – уверенно сказал Еропкин. – А я-то думал, для чего форма нужна? Чугунные пушки прямо в изложницы льют, – пояснил главный воевода.

– Стало быть, бронзовые пушки льют да на сторону их продают, – понял государь. Посмотрев на обмершего воеводу, спросил: – Прямо тут тебя повесить, али кату отдать, чтобы о подельниках рассказал? Это с каких пор в здешних болотах медь да олово взялись? Ты, сволочь, для кого пушки льешь? Для ляхов али для свеев?

Кубышкин, услышав такое обвинение, закатил глаза и упал без чувств. Даниил Иванович хмуро посмотрел на воеводу – живой, кивнул Еропкину:

– Займись…

– А мужиков? – спросил Никита Афанасьевич, подзывая ратников.

– Всех забирай да гони на воеводский двор, – приказал царь. – Сыск чинить будем.

Пока ратники выгоняли мастеров на улицу, отливали водой воеводу, государь прошелся по литейной мастерской. Увидев у стены ящики, прикрытые рогожей, не погнушался – лично откинул ее в сторону. Как он и думал, пять новеньких бронзовых стволов лежали на древесной стружке. Считая с теми, что были залиты на его глазах, получалось целых восемь орудий!

«Восемь пушек! – заклекотало все внутри у государя. – Это ж не чугун, что рвется после двадцатого выстрела, а бронза!».

Ратники увели мастеров и Кубышкина. Главный воевода, оставшийся единственным телохранителем государя, тревожно оглядывался.

– Да никто на нас не нападет, – усмехнулся царь, уже отошедший от гнева. – Распорядись, чтобы пушки забрали да сразу в Вологду везли.

– Непременно, – кивнул Никита Афанасьич.

– Еще… – призадумался государь.