Выпроводив паче меры услужливого хозяина, Даниил Иванович вздохнул. Наконец-то один. Окинул взглядом высокую кровать с резными ножками, с тремя перинами и полудюжиой подушек, от самой большой до крошечной «думки», что под ухо подсовывают, зевнул и принялся раздеваться. Отбросив в сторону атласное одеяло, Даниил Иванович замер в растерянности – в постели, забившись в угол так, что ее и видно-то не было, лежала девка. Государь опешил и в изумлении захлопал глазами, рассматривая «находку». А ничего так, видная девка. Самое то – лет так шестнадцать, мордашка красивая и глуповатая, а все остальное под сорочкой не видно. Ну, разве что грудь вздымается так, что вот-вот порвет крепкий деревенский холст.

– Ты кто? – севшим голосом вымолвил государь, понимая, что задает глупый вопрос.

– Лушка, – отозвалась девка, жмуря глаза.

– А че ты тут делаешь? – поинтересовался Даниил Иванович, хотя и сам все прекрасно понял.

Была, конечно, у государя Всея Руси мысль выставить девку за порог да как следует отчитать Кубышкина. Но мысль эта, мелькнув единожды, так и пропала, как ушли непонятно куда думы о любимой жене, ожидающей в Вологде. Да и девка-то хороша!

Лушка, успевшая и поплакать, и посмеяться, заснула первая. Уткнувшись носом в плечо своего государя, девчонка тихонечко засопела.

«А воевода-то сволочь – девку нетронутую подложил! Кто ее, дуру, теперь замуж-то возьмет? – вяло подумал Даниил Иванович. Подтянул одеяло, укрыл девчонку и укутался сам. – Зевая, успокоил себя: – Ну, опосля царя – возьмут. Велю воеводе ей приданое дать, сам рубль-другой подкину – возьмут!». Ругать воеводу не за что. Понятное дело, хотел удоволить государя во всем, в чем мог. Ну, а что девка нетронутая, так тож понятно. Нельзя же царю девок из-под кого-то, подкладывать…

Когда государь успокоился за судьбу Лушки, на него напали муки совести. Но как напали, так и отпали. Что уж греха таить, бывали с князем Мезецким подобные «шалости» и раньше. Чай, живой человек. Все равно надобно будет к исповеди идти да к Святому причастию. Вот заодно с прочими грехами и в этом он покается. А Лушка, пожалуй, пусть пока с ним побудет, до самого отъезда…

Наутро, выспавшийся и отдохнувший, государь отстоял заутреню в храме, от души помолился Господу. Удивило немного, что храм стоял полупустой, а на выходе не толпился народ. Удивился, но и порадовался. По правде-то говоря, Даниилу Ивановичу уже изрядно надоело: куда ни пойдешь, везде тебя цепляют, на что-то жалуются и о чем-то просят. Даже в храме помолиться не удавалось – крестьяне и посадские, купцы и ремесленники, и вовсе невесть кто проникали, минуя стражу, просеивались сквозь приближенных и падали навзничь, на колени, бились лбом об пол или о сапог государя (а то и целовать норовили) хватали за полу, голосили, совали в руку замызганные бумажки, именуемые челобитными. Первое время (не то месяц, не то два, после венчания на царство) новому государю было приятно выражение преданности и то, что к нему идут, на что-то надеются, ручку целуют и в ножки падают. Ну а потом он начал от всего этого уставать. Душой Даниил Иванович понимал, что царь, он уже вроде как не совсем человек, но разум порой кричал, раздражался. И от того, что покоя ему не дают, и от того, что иной раз и не может он помочь…

Но все же, уже на выходе, когда обернулся государь, чтобы перекреститься на образ Георгия над вратами, не удержался и спросил-таки у воеводы:

– А где народ-то весь?

– Дык ить, государь-батюшка, народ-от в других церквах молится. Чай, не один храм-от в Устюжне, – хитренько улыбнулся Митрофан. – Чего ему сюда-то идти? Пущай помолятся, да за работу берутся.