Еропкину, помимо всего прочего присматривавшему за обозом, пришлось перегружать царское добро, чтобы освободить двои саней: одни – под копченую, сушеную и вяленую рыбу, а вторые – под разные меха. Палицын, не забывший еще, что был он келарем Троице-Сергиевой лавры (от этой должности его и до сих пор не освобождали), сортировал пушнину, перебирал рыбу, отделяя копченую от вяленой, а сушеную от свежей. На ворчание государя резонно отвечал, что, мол, коли самим не понадобится, так королю свейскому подарить можно.

После Череповеси и до самой Устюжны Железопольской, по дороге не встретилось ни сел, ни деревень. Государь и Авраамий спали в возке, укрываясь своими многострадальными и подпаленными одеждами. Ратники и обозные мужики – на еловом лапнике под телегами, под кустами или в шалашах, сделанных на скорую руку. Никита Афанасьевич, кажется, вообще не спал. За время пути главный воевода почернел и спал с лица, зато – все воинство (не говоря уж о Государе!) было вовремя кормлено, имело отдых, и за все время пути (тьфу-тьфу три раза!) никто даже не заболел.

После дорожных тягот и скудости остановка в Устюжне Железопольской показалась раем небесным.

Воевода Митрофан Кубышкин, дородный мужчина с небольшой бородкой, успел подготовить и хоромы для государя, и избы для ратников. Прибывших в первую очередь накормили (не так чтобы от пуза, но брюхо пустым не осталось) и повели в баню. Для государя истопили наособицу – на мятном пару, с вениками на любой вкус – березовыми и дубовыми, смородиновыми и еловыми. В предбаннике уже ожидали пиво и квас. Не позабыл воевода и о свежем белье!

А уж такой пир закатил по случаю приезда царя-батюшки, что Даниил Иванович задумался, а не вернулось ли то самое времечко, что было до первого самозванца? На столе у воеводы были и ушное из баранины с луком и овощами, курник и зайчик в лапше, сердце в муковнике. Потчевали в Устюжне заливными из телятины и языка, почками с солеными огурцами, жареным гусем с яблоками и уткой печеной. А уж каков был поросенок с гречкой и осетринка на вертеле, так это просто не описать…

Для запивки выставлены были квас и узвар, сбитень и пиво, мальвазия и портвейн, водка и медовуха. Даниил Иванович не особо жаловал крепкие вина, тем паче – водку, но на сей раз сделал исключение – пригубил вина за здоровье хозяина дома, но потом уже пил только квас, чем изрядно смущал остальной народ. Тем, вроде бы, выпить хотелось, но раз государь не пьет, так и им нельзя.

Почувствовав, что сыт, Даниил Иванович решил оставить трапезную, чтобы им не мешать. Сегодня-завтра можно и выпить.

Государь хотел уйти незаметно, ан нет, не получилось – тотчас же метнулся воевода, желающий лично показать царскую опочивальню. Вел бережно, под локоточки, словно нес фарфоровую чашу. Даниил Иванович решил не мешать хозяину: ну, хочет Кубышкин в придворные поиграть – так и Бог с ним. Верно, слышал от кого-то Митрофан, что положено государей под локоточки водить. Сам Мезецкий, в рындах успевший повидать и болезненного Федора Иоанновича, и светлую головушку Бориса Годунова (при нем он окольничим стал!), и нервного нравом Василия Шуйского, при которых придворные обычаи хранились по старине, не припоминал, чтобы царей так вот водили.

Митрофан, доведя государя до опочивальни, сунулся было еще и с раздеванием помочь. Уже потянулся к застежкам ферязи, но был остановлен государем.

– Не усердствуй чрезмерно, – усмехнулся Даниил Иванович. – Чай, тридцать с лишним лет раздевался, так не забыл, как это делается.

– Так я… – смутился воевода, кивая на постель.

– Ступай, – показал на дверь государь.