«Что же это такое было? – поморщился государь, потирая лоб. – Что это со мной? С ума, что ли, схожу?»

Поняв, что это был всего лишь сон, Даниил Иванович с облегчением вытер испарину.

В тесной кибитке, обитой изнутри мехом, было душно и жарко. Приоткрыв дверцу, он с наслаждением подставил лицо легкому ветерку.

– Ты что, государь, вспотел, что ли? – раздался голос сидевшего рядом старца Авраамия. – Холоду напущаешь, замерзнем!

– Отче, ты чего это? – удивился царь, прикрывая дверцу. – Вроде никогда не жаловался…

– Да… – неопределенно отозвался Авраамий, махнув рукой.

Вроде несильно и махнул, но зацепил маленькую лампадку, подвешенную сверху на хилом крючочке, и та упала.

Масло, расплескавшись по царской шубе, весело вспыхнуло. Даниил Иванович слегка опешил, но старец не растерялся – кинулся к государю, обнимая его, как обретенного сына, закрывая собой пламя.

– Твою… – с чувством проговорил государь Всея Руси, из вежества к духовному сану Авраамия не досказав, что он имел в виду, но старец и сам догадался.

Открыв дверь кибитки, царь крикнул возчикам: «Стой!», а когда они повиновались, выскочил из возка и скинул с плеч шубу. Обозрев здоровенное обугленное пятно, насмешливо спросил:

– Ну, старче, куда я теперь с подпалиной?

– Прости, государь, – пробормотал старец, словно бы сдерживая смех.

– А чего смешного-то? – обиделся Мезецкий. – Царь-государь Всея Руси к шведам приедет с боком подпаленным! А он ржет, ровно мерин сивый.

– Сивый? – переспросил Палицын и, уже не сдерживаясь, начал хохотать вслух.

– Э-э… – укоризненно покачал головой царь. – А вроде старец из Троице-Сергиевой лавры, да к тому ж главный печатник и казначей. И харюшке-то не стыдно?

– Ага, старец… сивый… – загибаясь от хохота, проговорил Авраамий. – И царь… с подпалиной…

Когда к возку подскакал обеспокоенный Еропкин, звонким хохотом заливались уже и царь, и инок.

– Что стряслось-то? – растерянно спросил главный воевода, переводя взгляд с одного хохотуна на другого. – Возчики встали, смотрю – из царской кибитки дым валит…

Насчет «валит» Еропкин преувеличил. Если и дымилось, то лишь слегка.

– Да старец Авраамий решил костер развести. Мол, холодно ему, – едва сумел проговорить сквозь хохот Даниил Иванович.

– Костер? – не понял Еропкин. – А почто было костер прямо в кибитке-то разводить? Сказал бы, отче, мы бы привал сделали. А коли б подождать малость, так скоро на ночевку встанем. Деревушка тут поблизости есть. Я же людей еще вчера послал, с вечера, чтобы сготовили все. Там уже, небось, избы протоплены. – Втянув воздух, воевода добавил: – И пахнет, словно шерстью паленой.

Царь Даниил от хохота сполз наземь, а старец, уткнувшись в порожек возка, смеяться уже не мог. Обессилев, он лишь держался за содрогавшийся живот…

Обоим – и государю, и иноку – понадобилось еще изрядное время, чтобы успокоиться, перевести дух и вытереть слезы. Потом, переглянувшись, едва ли не в один голос спросили друг у друга:

– А чего это мы?

К этому времени Еропкин уже подсуетился – к царю и старцу подскочили слуги с водой. Отпившись, старец сказал:

– Не серчай, государь. Это ж я так, сдуру. Испугался, когда шуба-то полыхнула…

– Если бы испугался, так пламя-то бы не сбил, – хмыкнул государь.