– Ты, государь, меня теперь до смерти попрекать станешь? – поинтересовался Палицын, забираясь внутрь.

– Ну, токмо до полусмерти, – пошутил царь, устраиваясь рядом с монахом.

– Ну, и на том спасибо, – кротко поблагодарил старец.

От Вологды до Череповеси чуть больше сотни верст. Ежели спешить, то можно пройти за два дня.

А если неспешно, жалея коней, так и все три. Спешить некуда: рассчитывали осилить дорогу за три недели, попутно посмотреть, что творится на здешней земле.

Стараниями Еропкина вперед были высланы слуги, готовившие к приезду государева обоза избы. Они же варили еду для ратников, закупали у селян сено для лошадей. Платили щедро, и потому крестьяне при виде оружных людей не убегали в лес, как в прежние годы, а оставались в деревнях.

Еропкин, конечно же, вздыхал, что не дело это, что государь, как простой мужик, ночует в курных избах и моется в бане, топившейся по-черному. Его бы воля – понастроил бы по государевой дороге теремов.

Но Даниил Иванович не роптал. Да и не забыл еще, как в былое время спал на голой земле, обедал-ужинал единым сухарем с проточной водой. Всяко бывало. Теперь же, после тряски в возке, с удовольствием мылся в крестьянских банях, ел из общего котла с ратниками и спал в избе. Правда, стелили государю наособицу, да и телят новорожденных вместе с ягнятами из жилой части дома уносили.

Первую большую стоянку решили сделать на Череповеси. Место, памятное государю. Как-никак, это был первый бой за освобождение русской земли! И пускай земли-то там был всего клочок, но все же.

Даниил Иванович обрадовался, что на Соборной горке, где некогда «пан Шехоньский» соорудил на пепелище древнего монастыря нелепую крепость, опять стоял православный храм. Чувствовалось, что лет так через пять на этом месте возродится обитель, основанная Афанасием и Феодосием, учениками преподобного Сергия.

Отдохнув день и две ночи, отъевшись на шекснинской стерляди, ратники весело седлали лошадей и выдвигались в путь-дорогу.

На всем пути государева обоза, от Вологды до Череповеси, а потом – от Череповеси до Устюжны, а потом и дальше, не было версты, чтобы по обочинам дороги (ну, не настоящей дороги, а так, накатанной колеи) не стояли бы на коленях мужики и бабы.

Люди, прознав откуда-то про царский обоз, вылезали из дальних деревень и лесных схоронок, куда они забились от ляшской напасти, да так забились, что и вылезать не хотели. Малых детей несли на руках и на закорках, вели под руки стариков и старух, на носилках тащили совсем уж немощных. Иной раз народу скапливалось столько, что приходилось спешиваться и вести коней в поводу, чтобы не задавить кого. Самому Даниилу приходилось выходить из кибитки и идти пешком, чтобы поприветствовать народ. Вот тут творилось и совсем невообразимое – и стар и млад лезли целовать царскую ручку, прикоснуться к государю. Через неделю обугленное пятно, печалившее царя, было уже незаметно, как был незаметен и жемчуг, и золотое шитье по краям – все было заляпано и «затрогано» сотнями крестьянских рук.

Но государь не жалел о потратах. Ну, была ли шуба, нет ли – хрен с ней! Единственное, о чем жалел, так это о том, что не прихватил с собой печатных пряников, чтобы раздавать людям. Хотя на всех пряников все равно бы не напастись. Да и не ждал народ царских подарков. Наоборот, сами тащили все, что могли, – крынки с молоком, творог, сметану, ржаные пироги. Вроде бы у самих шаром покати, а ведь брали откуда-то? Знать, коров где-то в лесу схоронили и рожь сеяли. Взять неловко, а отказаться нельзя, старались люди.

Но больше всего несли рыбы и пушнины. С рыбой оно понятно – Шексна и Молога, они никогда не оскудевали.