Свеи были хорошими артиллеристами, но даже они не смогли спорить с валунами, из которых сложены стены обители – толку от обстрела не было никакого, но грохот мешал братии творить молитвы, а бабы жаловались, что овцы блеют, а коровы перестают доиться. Испортив десятка три ядер, свеи принялись сосредоточенно выцеливать сруб у Святых ворот. Сосновые бревна подались не сразу. Когда же пробили первую брешь, среди артиллеристов раздался победный вой, сменившийся воплями разочарования – из дыры посыпался камень… Но, поорав, артиллеристы снова принялись за дело. Пожалуй, если так пойдет, ядра пробьют-таки щебень и выломают ворота.

Воеводы просились на вылазку, но Авраамий медлил и разрешения не давал. Приказал лишь, чтобы Мансуров держал около ворот отряд, готовый хоть к бою внутри стен, хоть к вылазке.

Ночью, когда все, кроме часовых на стенах да вахтенных на кораблях, спали, со стороны моря донеслись выстрелы, крики и шум. Один за другим вспыхивали сполохи, словно северное сияние. От взрывов вдоль моря поднялись волны, а ветер едва не сваливал с ног караульных…

Настоятель и Авраамий, с усилием держась за перила, считали языки пламени, которыми расцвело море…

– Поморы это… – Посмотрев в недоуменные глаза игумена, Авраамий пояснил: – Мы, с Автомоном, царствие ему небесное, решили – коли туго придется, брандеры делать. Ну, брандеры – это…

– Да знаю я, что за брандеры такие, – отмахнулся отец игумен и перекрестился: – Господи, они ж на верную смерть пошли… Мне почему не сказал?

– Если бы сказал, так ты бы и не отпустил. Верно?

– Верно, – согласился настоятель. – Потому не отпустил бы, что на самоубийство похоже. А самоубийство, брат Авраамий, сам знаешь – грех великий.

– Может, и грех, – кивнул Палицын. – Только, отец игумен, если и есть грех – мой он. Я поморов на смерть отправил. А теперь вот, Петьку Мансурова на вылазку отправлю.

Всю ночь около залива шел бой. Свеи-артиллеристы и те, кому удалось выплыть со взорванных кораблей, дрались отчаянно. Терять им было нечего. Авраамию еще дважды пришлось посылать отряды. Но к утру все было кончено. Берег около батарей был завален трупами, а на волнах остались лишь обугленные и еще чадящие остовы галеонов. Оставшиеся в живых свеи сдавались в плен…

На монастырском кладбище прибавилось могил. Стрельцов, поморов и монахов хоронили по пять тел в одной яме. Выкопать на каждого пришлось бы пятьсот с лишних могил, что было никому не под силу. Отдельно положили лишь Петра Мансурова – по левую руку от могилы князя Пожарского. Правую сторону, где еще осталось место, Авраамий оставил для себя.

Глава восьмая

Дела и дороги

В верхней горнице, куда допускались лишь избранные, сидели трое – сам хозяин, городовой воевода Котов, ратный начальник Костромитинов и гость, князь Мезецкий. Четвертый – здоровенный черный кот с белой грудкой дремал на столе, покрытом рыхлым гишпанским бархатом (по нынешним временам – ценность несусветная!). Александр Яковлевич, за последнее время зело огрузневший, устало потер левую половину груди, поморщился и сказал, пряча глаза:

– Ты, князь Даниил, хошь обижайся на меня, хошь – нет, но не разрешу я тебе в своем городе Земский собор проводить. Если про то слух пойдет – Рыбной слободе и дня не выстоять.