|
Выхватив из-за пояса Онцифира пистолет, взвел курок и поводил стволом, высматривая, кому нужна помощь. Вроде все справлялись. Увидев, как разбойник со шрамом, закрывавший собой перепуганного Фимку, замахнулся топором на Гриню, выстрелил. Мужик осел, а Фимка, завизжав, бросился к реке и поплыл, неумело загребая руками. Ближе к середине реки голова парня ушла под воду, а по реке разошлись круги…
Первым делом Даниил Иванович стащив с мертвеца свои сапоги. Обувшись, князь довольно притопнул и тут же закашлялся, согнувшись от боли.
– Погоди-ка, князь-батюшка, повязку изладим, – подскочил Гриня. Ободрав нижнюю рубаху с трупа, десятник туго обмотал грудь князя. Полностью боль не ушла, но Мезецкий смог дышать, а осколки ребер почти не давили.
Разыскивая саблю, Мезецкий углядел свою перевязь на разбойнике со шрамом. На удивление, тот был еще жив. Зажимая ладонью рану на животе, Павел сидел, прислонившись к камню. Подняв глаза, замутненные приближающейся смертью, душегуб хрипло прошептал безгубым ртом:
– Поделом дураку, – и криво усмехнулся. – Говорил я Онцифиру – не след на своих нападать. А он грит – где ты сейчас русских-то увидишь? Одни тати да изменщики. Бояре Русь ляхам продали. А я ведь раньше справным мужиком был, дом имел, детишек…
– Ну, Бог тебе судья, – вздохнул князь. – Я не поп, грехи отпускать не могу.
– Постой… – слабым голосом попросил разбойник. – Увидишь пана Казимира – убей. Надобно было мне самому его убить, да не успел…
Грести в четыре пары рук – это не то, что вдесятером. Кроме убитого на посту, погиб и самый молодой – Митька. Еще трое, не считая князя, были ранены. Но с грехом пополам барка продвигалась. Около Череповеси, где Ягорба впадает в Шексну, а над водой возвышается холм, похожий на череп, Гринька вдруг насторожился.
– Пищали зарядить, да прикрыть чем-нить, чтоб не видно было! – распорядился десятник.
– Что там? – приподнялся на локте Мезецкий, дремавший на корме.
– Лодки какие-то выходят. Ты лежи, князь, отбрешусь, ежели что…
К барке шли три лодки, захватывая ее в вилку: одна напрямую, а две обходили справа и слева. Даже с полным набором гребцов не удалось бы уйти. К тому же на выдвинутом вперед плотике стояла небольшая пушка, возле которой суетились люди. Одна из речных посудин вплотную подошла к барке, надежно зацепив ее багром, а две расположились поодаль, ощетинившись мушкетами.
– Хто таке? – спросил одноглазый мужик, похожий на черкаса.
– Купцы мы, – бодро доложил Гриня. – На Белоозеро идем, за рыбой. А вы кто такие?
– Таможенники! – ответил черкас, а остальные заржали. Одноглазый, переждав взрыв хохота, оглядел барку и гребцов, недоверчиво хмыкнул: – Купцы, бачите… Шо-то рожи у вас коцаные, як у татей.
– Сами-то мы не купцы – гребцы да приказчики. Купец-то вон лежит, помирает, – кивнул Гриня на Мезецкого, притихшего на своей лежанке.
– А тамотка шо, товары? – показал казак на дно барки. Гриня потянулся, отдернул дерюгу, показывая мертвые лица.
– Разбойники напали, еле ноги унесли. Хозяин – вон, раненый лежит.
– Ну, тады – ой, – хмыкнул одноглазый, сдвигая набок высокую шапку и поправляя оселок. – Платите пошлину, десять рублев, да плывите себе.
– Да ты че, охренел? Какая пошлина? – правдоподобно возмутился Гриня. – Мы ж еще и не торговали. Товара-то нету!
– Ну, с товаром обратно поплывете, особо заплатите. А рыбу белозерскую на яки гроши куплять будешь? Ну, так уж и быть. |