– Думал же, не надо Проньку караульным с утра ставить, проспит…

– Думай лучше, как выкручиваться будем… – хмуро изрек Мезецкий.

Митька, самый молодой из холопов, грустно спросил:

– Это кто такие? Разбойники или ляхи?

– А есть разница, кто тебя резать будет? – отозвался Гриня.

– Так ить православные, не душегубы какие… Может, поговорим с ними? – спросил парень без особой надежды.

– Да иди ты… – огрызнулся Гриня, но потом его чело слегка прояснилось: – А если мы им спляшем?

Мезецкий с опаской посмотрел на десятника – не тронулся ли головушкой Гринька? Но потом сообразил…

К пленным подошли два разбойника. Первый – судя по нарядному кафтану и немецкому пистолету, заткнутому за пояс, – атаман. Второй – не лицо, а сплошной шрам с глазами…

– Ну, коли крещеные – молитесь, – подавляя зевоту, сказал первый. Обернувшись к подручному, равнодушно спросил: – Прирежем вначале?

– Чего пачкаться? Кровишши будет… – повел тот безгубым ртом. – Вон, камней-то сколько… На шею – да в воду.

– Э, мужики, нельзя так! – заволновался Митька. – Не по-людски это, не по-христиански. Грех! Взять, да живых людей утопить…

Атаман без особой злости пнул парня в грудь.

– Молись, пока разрешают. Какой ты живой, коли щас утопят?

– Сволочь ты, – не выдержал Гриня.

– Ну и что? – пожал тот плечами. – Кто щас не сволочь? Ты? Ну, коли не сволочь – радуйся, что смерть быстро примешь. Утопленнику-то не больно – раз, и нет его. Сегодня вас утопят, а завтра нас.

– Спросил бы вначале – кто такие, куда едем… Видишь же, что не ляхи мы, не литвины, – не унимался Гриня, надеясь усовестить разбойников.

– Видим, что не ляхи. Стало быть – помрете быстро, без мук, – снова зевнул атаман. – А кто вы такие, нам все едино. В живых оставим, так беды накличем. Вон, – кивнул на Мезецкого, – по одеже да по повадкам – боярин. Выживет, рать приведет нас искать. Найти не найдет, но шума наделает… А нам лишний шум не нужен.

– Подожди, – обратился Мезецкий к атаману. – Коли мы утопленниками будем, так это ж грех смертный… Все равно, что самоубийство. Не хотите нас убивать, так дайте мы сами друг дружку порешим. А кто жив останется – вы прирежете.

– Ишь, умный какой, – хмыкнул атаман. Немного подумав и покосившись на Павла, сказал: – А что, пусть режут. Все забава…

– Князь Данила Иваныч, ты че удумал-то? – в ужасе спросил молодой. – Как же мы друг дружку резать-то будем?

– А так и будем, – сказал князь, пытаясь подмигнуть Грине. – Ты меня зарежешь, а я – тебя!

– О, да тут цельный князь! Князь – жопой в грязь! – обрадовался атаман. – Ну-кося, поглядим, как князь-боярин своих верных холопов резать начнет. Похлеще скоморохов будет! Свистни-ка ребятушек, пусть потешатся!

– Чего тут забавиться-то? – буркнул Павел. – Ну, не хотят греха, ладно, так и быть – перережу им глотки. Рассветет скоро, уходить пора…

– Успеем, – махнул рукой атаман, которому загорелось посмотреть.

– Онцифир, как бы беды не было, – покачал головой мужик со шрамом, но послушно отошел.