— Во всяком случае в каюте мы его вряд ли найдем, — покачал головой Славгородский.

Дверь каюты распахнулась, боцман нащупал выключатель, и под потолком вспыхнул светильник. Наташа лежала на кровати со связанными руками и ногами и заклеенным толстой полоской клейкой ленты ртом. Глаза её были широко открыты, в них появилась надежда. Профессор обратил внимание на испачканное кровью полотенце, лежащее у женщины под головой. Очевидно, она была ранена.

— Наташенька, девочка моя! — Славгородский бросился к ней, принялся лихорадочно развязывать тугие капроновые узлы, но боцман только покачал головой и отстранил профессора.

— Так вы, Григорий Романович, будете до завтрашнего вечера ковыряться. Не проще ли… — И Евгений тремя движениями острого выкидного ножа перерезал связывающие Наташу капроновые чулки.

Она попробовала встать, но тут же застонала и снова опустилась на подушку. Славгородский содрал с ее побелевших губ пластырь. Женщина с трудом открыла глаза, обвела взглядом стоящего рядом с кроватью боцмана и склонившегося над ней профессора, а потом, едва шевеля отказывающимися слушаться губами, прошептала:

— Вадим… Он… шпион. — Она поморщилась от боли, и из её глаз покатились слёзы. — Радист тоже… У него дискета… И пистолет… Скорее! — Наташа громко застонала и потеряла сознание.

Лицо профессора налилось кровью.

— Гад, мразь!.. — Он лихорадочно искал, какое бы ещё слово бросить в адрес Прохорова, но мысли его спутались, и изо рта вырвалось только змеиное шипение. Кулаки сжались, и Славгородский тяжёлым взглядом посмотрел сначала на боцмана, потом на стоящего позади него Ожогина. — Надо найти его и раздавить, как таракана, как гниду ползучую!

— Григорий Романович, быстро идите к капитану и сообщите ему о Прохорове. Пусть свяжется со Службой безопасности. У него есть рация и оружие. Закройтесь в каюте и никуда из нее не выходите, что бы ни случилось. — Евгений обернулся к Будулаю: — Ты останешься с Наташей. Дверь закрыть изнутри. Я иду в радиорубку. Быстрее, профессор! — Боцман неожиданно сунул руку за пояс и вытащил пистолет. Поймав на себе удивлённые взгляды Славгородского и Ожогина, пояснил: — Я работаю на наших друзей, профессор. Теперь вы знаете…

Он снял с предохранителя «стечкин» и быстро вышел из каюты. Славгородский последовал за ним. Будулай проводил их испуганным взглядом, запер дверь и уселся на кровать рядом с Наташей, которая начинала понемногу приходить в сознание. Совсем неожиданно для самого себя высокий бородатый мужчина зарыдал, словно ребенок. Слезы градом лились из его больших карих глаз, он неуклюже растирал их по лицу и тщетно пытался вспомнить, когда последний раз в жизни ему приходилось плакать.

Поднявшись по лестнице, выходящей на палубу со стороны левого борта, Славгородский поспешил в каюту капитана, а боцман, оглядываясь по сторонам и прижимаясь к переборке, направился в носовую часть судна, откуда начиналась лестница, ведущая на третий уровень надстройки, туда, где рядом друг с другом находились капитанский мостик и радиорубка.

Евгений посмотрел вверх — в обоих помещениях, как и следовало ожидать, горел свет. Он на секунду остановился, перевел дыхание, провел ладонью левой руки по гладкой вороненой стали пистолета и тут краем глаза уловил едва заметное шевеление у надстройки, как будто кто-то вышел со стороны правого борта и тоже направился к ведущей наверх лестнице. Так оно и оказалось. В четырех шагах от боцмана стоял Борис, моторист из машинного отделения. Он оцепенело смотрел то на Евгения, то на направленное ему точно в переносицу дуло пистолета и молчал. Первым заговорил Боцман. Он узнал моториста, опустил «стечкин» и тихо сказал:

— Не бойся, я просто принял тебя за другого.