— Надо спрятать её, — безапелляционно предложил я. — И лучше всего, если ты не будешь знать о её место нахождении. Подержи собаку, а я схожу осмотрюсь.

— Думаешь найти подходящее место в саду? — с интересом спросила Рамона.

— Или в доме, или еще где-то… Я ещё не решил. Посиди пока здесь, минут тридцать-сорок.

— Может, лучше завтра, когда трезвый будешь?

— А кто тебе сказал, что я пьян?

— Сама вижу, не нужно мне ничего говорить. Посмотри на свои глаза в зеркало, — и моя красавица отмахнулась от меня, как от назойливой зелёной мухи. — Делай что хочешь, мне все равно.

— Собачку-то подержишь?

— И не собираюсь, сам выкручивайся. Цапнет за одно место, очень хорошо!

Рамона демонстративно вытянулась на велюровом диване и стала очень похожа на висящий у меня дома на стене плакат Саманты Фокс. А точнее — на изображенную на нем фотографию. Семь лет назад, пораженный удивительным сходством Рамоны с популярной английской певицей, я даже какое-то время называл девушку Самантой, пока она в ультимативной форме не запретила так к ней обращаться. Пришлось уступить. Когда я вернулся после проведенного в Пярну отпуска обратно в Москву, то про себя начал называть висящую на стене в гостиной девушку не иначе, как Рамоной. Ничего не поделаешь — сила привычки!

— Значит, не хочешь помочь беглому дезертиру, да? — Я склонился над лежащей, словно фотомодель, Рамоной и ощутил на своем лице её горячее дыхание.

— Пьяному — нет, — категорически ответила она. — Дай мне вина!

— А ещё чего?

— Больше ничего. Хочешь идти — иди, а ко мне не приставай.

— А то что будет?

— А ты попробуй, сам увидишь!

И я попробовал. Оказывается, ничего плохого мне не грозило. Даже наоборот — очень понравилось. Особенно оказавшийся слишком скрипучим диван и громкие всхлипы страстной молодой женщины. Надо признать, что прошедшие со дня нашей первой встречи семь лет и две недели пошли Рамоне только на пользу.

Вечером мы пошли в ресторан, и Рамона накормила меня каким-то эстонским национальным блюдом с креветками, после которого мне снова захотелось смять её в своих объятиях. Но сделать это оказалось не так легко, потому что сразу после ресторана она потащила меня к какой-то своей подруге, которой, как оказалось, уже успела рассказать о капитане десантно-штурмового батальона, очень любившем когда-то кататься на водных лыжах за несущимся впереди катером.

Но вряд ли только об этом рассказывала Рамона своей подруге, поскольку та засыпала меня вопросами такого содержания, что иногда мне всерьез приходилось взвешивать каждое слово, прежде чем дать ответ. Неужели я в то далекое лето успел столько всего наговорить, в том числе и о некоторых подробностях моего «афганского отпуска»? Например, как мы вместе с лейтенантом Саблиным меняли БТР на водку или как по причине лютой злобы ко всему «борющемуся за независимость» народу южного соседа не смогли довести до расположения части одного из известных командиров моджахедов, сделав ему «испанский воротник»? Воистину, любовь развязывает язык получше боли!

Когда мы ушли от подруги, мне все-таки удалось затащить Рамону на пустынный пляж, где на хранящем дневное тепло песке я показал своей единственной любимой женщине, что за минувшие годы я отнюдь не стал более холодным и невосприимчивым к женской ласке.