|
На чьей бы стороне ни находился человек, он не мог не ненавидеть другого, любого, чья вера была столь фанатична. В Гайане впервые в жизни он почувствовал, что, возможно, стоит не за правое дело. Совершенно необычайное ощущение, когда известно, как было известно ему, что у противоположной стороны тоже есть свои ликвидаторы и что их используют гораздо менее щепетильно. Именно это чувство заставило его еще раз взглянуть на Джоселин, вызвало внезапное и отчаянное желание покончить с привычным порядком вещей. Кэннинг был, разумеется, прав в отношении ее. Она была не в его вкусе, если смотреть на нее всего лишь как на кусок плоти, бессмысленное соединение губ, грудей, живота, бедер и ног. Но с ней он мог расслабиться. Несмотря на их взаимную страсть, между ними были чуть ли не гомосексуальные отношения. Прежде это не приходило ему в голову. Страсть была, но всегда ограничивалась только постелью. Вне ее Джоселин легко могла бы быть мужчиной. За прошедшие полгода она ни разу не проявила ни ревности, ни женской непоследовательности. Это было странно, нереально. Но именно этого он искал в женщине.
Теперь Хартман. Хартман был совершенно обычным заданием, которое он выполнил со всем своим прежним умением и педантичной точностью. Чувство неуверенности, не покидавшее его во время пребывания на Барбадосе, было не более чем похмельем после двух предыдущих дел. Но Хартман закончился с появлением Мари, а после этого неуверенность стала переполнять подсознание, пронизывала весь организм. Уайлда тревожило, что он не может вспомнить ни одной подробности об обнаженной женщине на одеяле, ни того, что случилось после. Он помнил только, что все в ней было прекрасно до невероятности, что она намеренно действовала так, чтобы привлечь и озадачить его, что ею можно было не просто восхищаться, но и задуматься о ее влиянии. О том, что в центр Маршрута ее поставил Кэннинг, потому что Кэннинг тоже чувствовал неуверенность. Не только в самой организации, но и в деле Сталица, о чем Уайлд слышал собственными ушами. Если какой-то человек и заслуживал смерти, это был Сталиц, ведущий специалист в мире по бактериологическому оружию. Но для неуверенности существовала и дополнительная причина. Сталиц постоянно менял местонахождение и делал это всегда. Его можно было достать и в прошлом. Но несомненно, считалось, что время еще не наступило. И коль скоро Сталицу позволили жить и продолжать свои эксперименты по меньшей мере последние десять лет, было трудно понять, почему так внезапно потребовалось его устранить. Уайлд не мог поверить в сказочку о том, что Сталиц способен разрушить американские программы, просто оказавшись в Вашингтоне. Но именно понимания всегда настойчиво пытался избежать Кэннинг. «Не ваше дело — кто и каким образом, — повторял не единожды он в самом начале их работы. — Вы должны считать себя тем, кто вы и есть на самом деле, — английским солдатом-„томми“ на передовой, лицом к лицу с врагом. Если вы когда-нибудь начнете пытаться понять что к чему, нам от вас уже не будет никакого толку». Очень справедливо. Но размышления о Сталине выходили за границы простого «почему». Он должен быть убит в Англии. Исключительный случай. Уайлду задан определенный лимит времени для выполнения миссии. Исключительный случай. И он получил задание через три недели после предыдущего. Исключительный случай.
От Тонбриджа Уайлд поехал по трассе А26, которая вела в Нью-Хейвен. Он остановил машину на холмах, обращенных к маленькому порту, и около получаса изучал его в бинокль. Затем выкурил сигару, задумчиво стряхивая пепел. Хотелось бы, чтобы видимость была получше, но такое случалось и прежде. Обе стороны длинной и узкой гавани, бывшей, по сути дела, устьем реки, покрывали три или даже четыре слоя мелких судов. Паром из Дьепа подходил очень медленно, а пассажиры спускались на берег еще медленнее. Так что исполнить трюк, который Джон Балвер обыкновенно называл «Сараево», в Нью-хейвене не удалось бы. |
